«А, Джо?», реж. А.Шульц, театр «Скоморох»

фурииКаждый режиссер — родитель своему спектаклю. Но вы не представляете, насколько редко встречаются спектакли — дети, всё больше спектакли — «франкенштейны». И если вторые — очевидно сшиты, скомпонованы из фрагментов, частей, одна мизансцена приставлена к следующей, и вопрос «качества» получившегося существа упирается по сути в аккуратность швов, точность проложенных строчек, наличие у автора вкуса при сочетании деталей, то первые…

Первые — непостижимым образом не выстраиваются поэтапно, сцена за сценой, движение за движением, эмоция за эмоцией, действие в них не оформляется музыкой, не выстраивается свет, не подбираются актеры, они словно существуют сразу, целиком, полностью, и только проявляются в эту реальность через сознание постановщика. Так формируется ребенок — весь его будущий организм фактически существует уже в одной оплодотворенной клетке, еще нет головы-ручек-ножек, но уже есть информация о человеке, включая все внутренние органы и, кто его знает?, может даже судьбу.

Это странно — профессиональные критики ценят «франкенштейнов» (хотя ничего удивительного, по аналогии с ребенком — родить-то большого ума не надо, почти каждая женщина на это способна, а вот оживить мертвые части тела — это какой недюжинный интеллект нужен и величайшее мастерство; не ценят профессионалы то, чему невозможно обучить). Но я не критик, по-настоящему восхищаюсь и испытываю священный трепет перед режиссерами, не ставящими свои спектакли, а только проявляющими для зрителя то действо, что уже живет в иной реальности. Как объяснить?

Говорят про сопереживание в театре, как особую ценность. Да, я искренне, до боли сопереживаю режиссерам, у которых вдруг рождается именно такой спектакль. Несчастные люди. Подобно ребенку, такое творение никак (в этом весь ужас) не зависит от воли создательницы. Это дико страшно вдруг понять, что твое дитя тебе не принадлежит, что его жизнь - не в твоей власти, и зависит от тебя ничтожно мало (а всё ничтожно мало в сравнении с понятиями жизнь-смерть).

Спектакли — «франкенштейны» можно перешить в угоду зрителям, критикам, властям, всем, кто так или иначе способен навредить или уничтожить автора, и можно усовершенствовать, если результат не устраивает самого создателя. Но нет более бессильных людей, чем режиссеры, спектакль «родившие». Чудо, которое не принято ценить.

Редкость. Тем удивительнее было обнаружить такое чудо среди показанных в «Скоморохе» актерских эскизов. «А, Джо?» по Беккету, постановка Анастасии Шульц. Невероятно, память выдала давно не звучавшие со сцены слова: «Персонажи Беккета представляют собой галерею… Жиль Делёз» — ну, кто ещё теперь вспомнит, а, Томск? Беккет приходит в сибирский город умирать, раз за разом… Но до того, он живет здесь ярко, яростно, взрывая прочий сопутствующий томский театр, обессмысливая его. Так снова случилось на вечере актерских эскизов — три других, по несчастью, оказавшихся рядом неизбежно перешли в разряд «неплохих», разложились на элементы — тут тема актуальная, здесь режиссерские находки интересные, а там точные актерские образы. Унизительно, но неизбежно.

фурии 3

«А, Джо?» — случился не эскизом, даже не спектаклем, — много больше. В темной-темной комнате без стен постаревший мальчик Джо — деревянная кукла размером с годовалого ребенка - несет посмертное наказание одиночеством за самое страшное преступление — предательство любви. Голоса в черепной коробке обретают плоть, превращаясь в трёх черных фурий, мифических палачей, преследовательниц, хищными птицами расклевывающими мозг осужденного. В мифологии говорилось о трех фуриях — мстящей за убийство Тисифоне, непрощающей Алекто и завистнице Мегере. Здесь карательницы Джо обращаются Фурией-Матерью, Фурией-Женой и Фурией-Любовницей — в них сливаются голоса всех женщин, чью любовь при жизни предал Джо. И каждая издевательски насмешливо, пощечиной швыряет в застывшее морщинистое лицо — «а, Джо?».

Фурия-Мать (Екатерина Ромазан), первой возникающая из тьмы — как в той, земной жизни, так и здесь в видениях умирающего (или уже мёртвого?) сознания, укачивает легко узнаваемый сверток — крепко спеленутое дитя. Нежно-нежно, тихо-тихо. Бережно разворачивает ткань, но ребенка в нем нет. Сверток оказывается просто скрученным отрезом материи, льняной простыней, которую тут же подхватывают Фурия-Жена (Ольга Ботева) и Фурия-Любовница (Анастасия Шульц), будто канат перетягивая каждая на себя.

Трагедия матери, родившей сына, да что там — всякой матери, — ребенок, только родившись, уже не её, уже не с ней, уже принадлежит другим. Нет, не другим женщинам в его жизни,- жены и любовницы так же борются лишь за право занять больший кусок простыни с его постели, — неведомым Другим, высшим. Мать, которой не принадлежит её дитя. Всякая мать. Она ещё будет то и дело вступать в общую борьбу, скорее, возню за Джо, но для вида, имитации жизни, в душе сознавая, что её война проиграна изначально, и не могло быть иначе, когда её соперник… кто Он, её соперник? А, Джо?

фурии 4

Кажется, если Мать — фурия, то непременно Алекто, непрощающая. Самое жестокое наказание — непрощение. Нет в нем времени, нет совершенной формы. Непрощающая — с вечной болью, а всё, что сопряжено с вечностью, — пытка для человеческого ума. Месть Тисифоны и зависть Мегеры способны завершиться, иссякнуть действием, непрощение рушится только прощением, но это против природы фурии. И у матери уже прощение не попросить, да, Джо?

Спектакль становится песнью женской любви. Страшное испытание полагается старому мальчику Джо за предательство любви материнской. Фурия-Мать очевидно становится центральной фигурой, задающей темп, ритм движению двух других истязательниц. Безупречно жестокая сцена, когда, почти повторяя своё первое явление, Фурия-Мать снова укачивает сверток, снова разворачивает его, снова не обнаруживает в нем младенца, но пеленки — уже не простыня, а длинный мужской плащ, точь-в-точь как на Джо. Мать примеряет явно мужскую одежду на себя, словно пытается слиться, стать своим мальчиком, подменяет его в вульгарном танце с женой и любовницей — гляди, как надо, Джо! А после — разворот — уже и не мать вовсе, — сам Джо, представленный в большем масштабе. Большой Джо. Бессмысленная попытка жить жизнью своего ребенка. Прожить её лучше…

Вот уже маленький Джо заглядывает в лицо Джо-гиганта, не лицо — маску с тонкими прорезями для глаз и открытой улыбкой, смеющуюся маску. Будто в зеркало глядится. Вот только странность: отражение в зеркале определяет тональность улыбки, и та печальная улыбка на лице деревянного Джо, которая в начале заставляла сочувствовать одинокому старому ребенку, теперь очевидно выглядит заученной, притворной, грубой маской. Так был ли ты хоть однажды искренним, а, Джо?

фурии 5

Невыносимая жалость к матери. Мать — сын, сын — Мать, внешне — одно, а внутри? Осталась ли в тебе, сынок, хоть капля той жизни, что ты забрал от меня? Или насквозь деревянная кукла? Только получая маску (неужто посмертную?) из рук Фурии-Матери, вглядываясь в собственное лживо смеющееся лицо, Джо начинает, нет, скорее, ощущает возможность осознания, предчувствует будущее понимание содеянного греха. Греха обесценивания любви земной женщины.

Только тогда становится возможным новый уровень пыток, новое истязание — сообщение вести о самоубийстве некогда любившей Джо девушки. Узнавание конца любви. Необыкновенная сцена, когда игрушечный Джо трепыхается, захлебывается, тонет в волнах невесомой ткани. Тонет, как мог бы тонуть в её любви, тонет нынче в океане своего стыда.

фурии 2

В финале звучат странные слова, непонятные, без внятного смысла: «Вот кто тебя
любил… В сравнении с ним… А, Джо?». Но не так! «Вот кто тебя
любил… В сравнении с Ним… А, Джо?» — так правильно. Бьющая обухом по голове мысль: любовь женщины может быть больше любви бога. А раз так, то не может существовать для тебя теперь рая большего, чем ты отверг. А, Джо?

Фотографии взяты из сообщества театра ВК