«Девушки в любви», реж. П.Зобнин, Томский ТЮЗ

Варя и КатяКажется, так должно выглядеть современное философское высказывание. Бытовой разговор на экзистенциальные темы. Кажется абсурдным. В современном мире кажется абсурдным просто так сесть и поговорить с человеком о смысле жизни. Для этого должны быть специальное время и место, обстановка — желательно научная кафедра, ну или на худой конец церковные стены, но обязательно четко выраженная предназначенность. Или измененное состояние сознания. Но необходимо оправдание для неинформативного повествования, озвученного мышления без выводов. Философствование стало уделом книжных страниц и невостребованных профессионалов, может от этого столько непонимания, враждебности, ненависти между людьми?

Трудно осознать, принять, начать жить с той простой мыслью, что нужда в смысле жизни, как нужда в искусстве, как нужда в святынях — это нужда, физиологическая потребность. И все мы отчаянно ищем понимания вот этих своих нужд от других людей, часто подсознательно, не понимая их сами. Говорят, «не сошлись характерами», но не говорят не сошлись мировоззрением, не сошлись духовными ценностями, не сошлись святынями, — а так честнее. Всё можно преодолеть, умные люди во всем способны найти компромисс, но если человек, живущий рядом, не уважает то, что свято для вас, ваши близкие к религиозным убеждения, — бегите, не оборачиваясь. Ко всему можно привыкнуть, но не к вандалам, рушащим ваш внутренний храм.

Может показалось, но недавняя премьера «Девушек в любви» — совсем не спектакль, а отчаянная, почти без надежды на успех попытка найти благодарные уши для по нынешним временам слишком интимного разговора. Настолько отчаянная, и с настолько ничтожной надеждой на успех, что под слоем «режиссерских решений» и «авторских находок» и не разглядеть. Будто стыдно. Стыдно и неловко признаться, что хочется говорить серьёзно, не боясь упреков в зауми, в излишнем мудрствовании, а потому закидываются удочки, прощупывается почва, болевые темы подаются собеседнику под соусом юмора, с налетом сарказма — вроде «коли не поймет, пусть считает меня шутником, но не придурковатым, с «прибабахом». Так здесь — «если не поймут, так пусть думают, что спектакль про любовь и бедняжку Эвридику, за которой уже никогда не придет Орфей».

И миф об Орфее и Эвридике обильно швыряется публике в глаза и в уши, разве что занавеса с древнегреческими развалинами не доставало. Упоминаемые героинями пьесы оперный театр, воспоминания об увиденной постановке, приложение античного сюжета к реальной жизни Вари (Анастасия Чеверс), без конца повторяющей, что всё изменится, когда «её мужик» Митя вернется с заработков, в спектакле Павла Зобнина расширяются, превращаются в оболочку, полностью оформляя действо в жалкое подобие оперы, где о любви можно говорить только нараспев, поставленными голосами, вытянувшись в полный рост и расправив диафрагмы. «Нарядная Варя» — музыка для женских ушей.

Варя и Митя

Но высокого искусства не случается, потому что кажется принципиально невозможным существование изящного и классически строгого оперного театра в грязных стенах коммуналки, посреди бытового мусора, у стола, заставленного почерневшими от чайных пакетиков кружками. Как бы не пыжилась широкая незаправленная постель стать высокими подмостками, горы фантиков, упаковок от чипсов, смятых пивных банок, пустых бутылок у подножия выдают неблаговидную историю дешевой кровати, а замызганное постельное бельё никаким театральным светом не превратить в белоснежные шелковые драпировки.

И всё же они поют. Старательно пропевают на два голоса каждую авторскую ремарку, может, оттого что иначе и не увидеть любви под слоем бытовой грязи, но, скорее, потому что не могут не петь, и так, пусть с виду глупо и неестественно, реализуется нужда в искусстве. Та ниточка, которая теперь уже единственно связывает ад нищей съемной комнаты с надземным миром, в котором, по представлениям Вари, даже вечно идущий снег не холодит, а служит лишь романтической декорацией для неизбывной тоски влюбленного Орфея-Мити (Олег Стрелец).

Всё слишком очевидно, слишком закончено и оформлено, слишком прямо, наотмашь бьет в лоб… слишком для того, чтобы быть правдой. И рождаются где-то совсем в уголках сознания абсолютно иные, не заданные происходящим на сцене ассоциации. Отчего-то насильно ведомое по дорожке между сюжетом пьесы и легендой об Орфее и Эвридике восприятие то и дело норовит свернуть.

Свернуть совсем в иной миф. И вот уже Варя, взывающая с постамента своей постели к так долго отсутствующему Мите, протягивающая руки и выпевающая слова любви, представляется не пленницей в мире Аида, а сладкоголосой сиреной, заманивающей свободного моряка на скалы семейной жизни. И тут же, тут же вполне приемлемая формула «нищета = ад» обращается корёжащей сознание «семейная жизнь = ад». Тут же, тут же отыскивается и яркий пример «жертвы» — Колян (Всеволод Трунов), беспрестанно утверждающий «я — свободный человек», но расхаживающий по квартире в нелепой пижаме, суть, тюремной робе.

Колян

А сам Колян — да не реинкарнация ли Эдипа? Эдипа, перевернувшего жизнь в стремлении уйти от начертанного богами и обнаружившего себя на финише предсказанной дороги-судьбы? В примитивном виде «свободный человек» просто переваливается из одной койки в другую, не сознавая, что не уходит от женатого состояния, а, по сути, всё более увязает в самой отвратительной, животной его форме, где нет ни чувств, ни уважения, ни доверия, а только потребительство, только владение, только мой-моя-моё.

Может, и Катя (Екатерина Костина) - соседка-торгашка Вари — и не Катя вовсе, а опереточная Медуза Горгона, за века утратившая способность обращать взглядом в камень, и ныне лишь черствящая, заставляющая костенеть душу Вари своим мерзотным пониманием женского счастья и убийственным «счастливая ты» в ответ на рассказы о побоях и насилии со стороны мужчин. Оттого и парик носит, что ядовитых змей им прикрывает.

Случайная жиличка Люся (Мария Суворова), будто царица Персефона, — такая же заложница, но единственная из девушек, кто может хоть на время покинуть Аид, единственная живая среди пустых оболочек, оставшихся от некогда людей. А вдруг и Владик (Алексей Мишагин) - сведший когда-то Варю и Митю, а нынче беззастенчиво вваливающийся в спальню девушки, самоутверждающийся за её счет, пользующийся, внушающий безнадежность, ущербность положения брошенки, — дешевая подделка под паромщика Харона? Он уж и плащ, приросший за тысячелетия к костям, снять не может.

Варя и Люся

Однако и это — не то… Варя — не сирена, не зовет она Митю в свой мир. Люся — ну какая богиня в халатике? Колян? Кажется, расскажи ему об Эдипе, только гаденько посмеется — «и чё, прям того, с мамашей?». Разве что Катя… нет, всё-таки Горгона, настаиваю.

Всё не о том, формулу стереть, стереть, ошибочна, и заново. И всё-таки миф. Легенда. Нарочитая бытовушность, приземленность, сюжетность — только ширма, призванная отсечь праздно любопытствующие взгляды. Только ловушка. Как ловушка и навязываемый силлогизм: девушки в любви, девушки в аду, следовательно, любовь тождественна аду. Софистика. Нет здесь никаких девушек в любви, и любви никакой нет, только ад, кромешный, беспросветный ад, оттого что нет любви.

Потому что не бывает любви в неравенстве душ. Любовь возникает там, где есть личность, где есть широта сознания как необходимое вместилище. Когда оба живы душой, ощущают и сознают себя полноценными человеками, — не паразитом, сосущим живую кровь и погибающим без организма-носителя; не рыбкой-прилипалой, способной на стремительные перемещения только будучи прилепленной к брюху хищника; не девушкой, ощущающей свою ценность для окружающего мира только в связи с существом-хозяином, гордо именуемым «мой мужик». Диалоги Вари и Кати, обыкновенно начинаемые Варей с воспоминаний о той, земной жизни, где остался оперный театр, неизбежно обращаются в разговор двух блох, обсуждающих своих собак.

Выход из Царства мёртвых невозможен для бесплотных теней. Орфей не смог вернуть Эвридику к жизни, помните: обернулся, засомневавшись, следует ли за ним. Слишком тиха, беззвучна, не видима для живого мира, не воспринимаема им. Орфей засомневался следует ли за ним живое существо. Разве же Аид этого не предвидел? Насмешка бога. Орфею изначально было положено богами вернуться в мир живых без ставшей тенью Эвридики. Покуда сама девушка не проявит себя живой и полноценной частью реального мира, — обречена возвращаться в мир теней под взглядом желающего разглядеть её очередного орфея. Для Вари, кажется, появляется надежда, когда возникает вопрос — «по каким признакам можно понять, что ты в аду?». Появились вопросы бытия, в основание которых впервые не положен постулат «вернется мой мужик и всё устроит». Ничего, дело времени, дойдет, выкарабкается… Не Эвридика, жить будет.

И всё-таки ловушка. Начни искать режиссерские замыслы и послания в представленной истории и, точно Варя, решившаяся пройти по тонкому мостику между её мятой постелью и манящей завесой метели, где по легенде тоскует любящий Митя, упрешься в черную глухую стену. Только и остается, что принять вывод о бессмысленности и пустоте увиденного спектакля — просто полтора часа заведомо обреченного на провал ожидания Мити. А Митя… Митя ушел через находящуюся в стороне дверь, стоило лишь не упорствовать в требовании прямой дороги и сделать несколько шагов влево.

Это Миф. Вся постановка — есть миф о Лабиринте, о Минотавре, о нити Ариадны, о том, что вся жизнь — чёртов лабиринт с чудовищами, и замкнуты мы все в своем людском сознании как в лабиринте, и натыкаемся раз за разом на черные стены, и вынуждены возвращаться из тупиков, пока однажды не нащупаем дверь в другой мир где-то слева, но будет уже поздно. Нет никаких режиссерских замыслов и посланий зрителям, простое скитание по лабиринту, жизненное и обусловливающее жизнь. Каждая посылка ведет к единственному выводу — сократовскому «ничего не знаю», и это честно. Гораздо честнее, чем утверждать, что современный режиссер может со сцены нести людям истину. Вот как доказать, что это всё про тюзовский спектакль?

Фото взяты из группы ТЮЗа вКонтакте