Читки в «ОткрытО»: Иван Вырыпаев «Солнечная линия»

Солнечная линияНа этот раз процесс работы с пьесой Ивана Вырыпаева «Солнечная линия» в «ОткрытО», кажется, прошел под невысказанным лозунгом «человек предполагает, а Бог располагает». И это в высшей мере комплиментарно: далеко не всякий человеческий замысел заслуживает божественного расположения. Этот очевидно оказался достойным, а потому те странные несостыковки и досадные недоразумения, вследствие которых объявленное как «процессномертри» (процессами в ОткрытО» называют спектакли) в пространстве караоке-бара с фортепиано и барабанами событие было «урезано» до безсаундтрековой читки на двоих, на самом деле оказались провиденческими и безусловно необходимыми, больше сказать, судьбоносными.

Перед началом читки организатор и исполнитель Дмитрий Гомзяков несколько раз повторил, что они с Ольгой Райх очень бы хотели прочитать пьесу так, как её задумывал драматург, и есть в этом что-то забавное: реальность, получив такой запрос, очень постаралась уберечь ребят от фатальной ошибки — представления «Солнечной линии» как спектакля, потому что сложилось ощущение, что всё что угодно писал Иван Вырыпаев, но только не материал для театральной постановки.

Объявляя о предстоящем процессе, организаторы привели слова Ивана Вырыпаева о пьесе «Солнечная линия»: «Я хотел показать механизм, почему люди не могут найти контакт, что им мешает. В пьесе показано 5-6 таких механизмов: от банальных – когда мы не слышим друг друга и перебиваем, до максимальных – когда мы воспринимаем реальность по-разному: когда один говорит: «Я сейчас извинялся перед тобой» – «Что ты сейчас делал? Это ты сейчас делал?!». И цель этой пьесы — терапевтическая. Ты можешь проработать для какой-то пары, которая пришла на спектакль, эти механизмы».

Двое на высоких стульях, супружеская пара, семь лет в браке, Вернер и Барбара, кухня частного дома, подаренного на свадьбу родителями невесты, где-то в Мюнхене. Пять часов утра. Это, наверное, важно. Всё, что повторяется раз за разом, в литературе, кино, театре, — в искусстве, становится важным. В жизни — обесценивается. В искусстве — становится важным. Но сейчас литература, и пять часов утра — это важно. Двое выясняют отношения — фу, хочется сплюнуть, тошнотворные своей банальностью слова. Упрёки, обвинения, тихие воспоминания, пощечины, оскорбления, драка, воображаемые танцы, нежные прикосновения, раздражение, ревность, ролевые игры, боль и непонимание всего. В пять часов утра. Бессистемные метания лишенных мелатонина организмов.

И моментально сформулированная проблема: за семь лет брака нет детей. То вдруг открывшееся явление, которое нынче с тревогой обсуждают психологи и антропологи, — комуфляж нежелания иметь детей различными «объективными» причинами (отсутствие жилплощади, постоянного дохода, необходимостью строить карьеру и пр.) и вечное откладывание на потом. Семь лет Вернер и Барбара имели четкие и безусловные причины, по которым появление в их семье детей явилось бы крайне глупым поступком, а потому отсутствие потомства было оправданным и не вызывающим вопросов. Но вот-вот наступит весна, 24 апреля будет внесен последний платеж по кредиту, и Вернер хочет детей. Вернер хочет детей? Вернер полагает, что хочет детей.

Их не хочет Барбара. Но Мюнхен за окном, или не Мюнхен, нежелание женщины иметь детей (а тем более в браке!) считается девиацией, чуть не психическим отклонением, ненормальностью, клеймится обществом, и может быть прощено только в силу очень веских обстоятельств, преимущественно медицинского характера, и лучше бы относящихся к здоровью мужчины. Дальше — миллионы слов — обвиняющих, наставляющих, отвлекающих, — за которыми одно только невысказанное желание-мольба: «Вернер, скажи им, что это ты не хочешь иметь детей, тебя поймут, тебя простят, никто не усомнится в наличии у тебя аргументов, железобетонного основания». Но он не понимает намёков, не слышит несказанного, не чувствует её желаний и ожиданий. Оттого и упрёки, обвинения, тихие воспоминания, пощечины, оскорбления, драка, воображаемые танцы, нежные прикосновения, раздражение, ревность, ролевые игры, боль и непонимание всего. В пять часов утра.

С места в карьер. Моментально сформулированная проблематика сюжета. И не верю. Хоть убей не верю. Ни в существование этого Вернера, слишком многословного и настолько виртуозно ломающего линию диалога, заставляя её художественно вычерчивать замысловатые узоры, слишком литературно выстраивающего сюжетную интригу, никак не умещающуюся в примитивную бытовую сцену из жизни супружеской пары. Не верю в существование этой Барбары, с молниеносными нервными реакциями, слишком скоростным интеллектом, позволяющим мгновенно реагировать на непредсказуемые сюжетные изломы, задаваемые партнером. И особенно не верю в существование этих предположительно немцев Вернера и Барбары, вплетающих в свою речь столь изощренный и витиеватый мат. Всё же привыкла считать это чисто русским достижением, нашим национальным изюмом, и так просто не откажусь от предками завещанного в пользу каких-то немцев. 

И всё же текст воздействует на меня. Он проникает, заполняет мозг, царапает сознание. Но не верю. На этом стыке принятия текста и неверия в заложенный в него смысл возникает понимание: поддаюсь не сюжету, не смысловому значению произносимых слов, подчиняюсь буквам, звуковым волнам. Вер-нер. Бар-бар-ра. Пре-зер-ва-тив. Секс хор-рош. Ччужоймужжик. Ё..твоюмать. Фокс-трот-т. Зоя-и-Зигфрид. Дол-бан-ный ло-го-пед!

И вот тут понимаешь: не пьеса, — упражнение. Весь текст Вырыпаева — одно сплошное упражнение для разработки речевого аппарата. Нет никакого сюжета, как нет его в задачах про владельцев разного количества яблок из учебника математики. Нет никакого смыслового посыла и содержания, как нет его во фразах из букваря типа «мама мыла раму» или мнемонических правилах. Что ни фраза, то панграмма, скороговорка, упражнение на щипящие и свистящие, звонкие и глухие. Не нужно понимать и осмысливать, просто тренируйте лицевые мышцы, просто учитесь артикулировать. Художественная ценность вырыпаевской пьесы в её абсолютной утилитарности.

Осознавая эту оболочку, внешние контуры текста, как-то неожиданно для себя заново погрузилась в неё, заданные ею сюжетные смыслы, но уже не на уровне «Вернер и Барбара — рабы брака без ребенка», а в плоскости попытки решить уже чуть не общую проблему онемения отношений. Как-то так сложилось, что нас приучили считать настоящей любовью чувства, не требующие слов. Приучили, что истинно любящие друг друга люди должны чувствовать друг друга на расстоянии. Не нужно слов. Читайте по глазам. Так это настойчиво внушали, что в какой-то момент безмолвие стало осозноваться определяющим атрибутом настоящих чувств, а потому необходимость говорить в паре — свидетельством недостаточности, ущербности любви.

Будто все забыли, что умение читать чужие мысли — не столь распространенная среди людей способность, чтобы можно было бы себе позволить ставить в зависимость от неё определение серьёзности и «качественности» испытываемых чувств.

Знаете, сейчас всё чаще встречаются дети, которые вдруг перестают говорить, замолкают. Родители таскают их по педиатрам, детским психологам, логопедам-дефектологам, а те годами ищут причину — часто психологическую травму. Нечто подобное происходит и с супружескими парами.

Неужели свадьба — настолько стрессовая ситуация, что после неё люди перестают говорить друг с другом? Видимо, внутренний страх быть всеобщим посмешищем, когда вынужден выполнять нелепые задания при традиционном извращении, именуемом выкупом невесты, заставляет новоиспеченных мужей, молча, поглощать ежевечерние борщи, молча, участвовать в очередном танковом сражении, молча же, совершать изредка эти нелепые телодвижения, а потом засыпать и молчать наконец уже физиологически мотивированно. Или нервное потрясение от вида танцующей под Сердючку деревенский тектоник троюродной тетки лишает дара речи новобрачную, вынуждая её общаться с любимым человеком предельно краткими и точными сообщениями, содержащими список продуктов?

Люди после свадьбы немеют, словно, разучиваются, забывают, как говорить наедине. Но и довольно быстро совместная жизнь заставляет признаться, что телепатических сверхспособностей у них нет. Как ни странно, но приходится осваивать навыки диалога. Для этого и создана пьеса-упражнение «Солнечная линия». В ней есть всё: сложные слова, включающие в себя трудные для выговаривания звуки (ну не случайно же героев зовут Вернер и Барбара — смерть картавым!), — для разработки отвечающих за говорение лицевых мышц; длинные фразы, требующие произнесения на одном дыхании, — для тренажа легких; масса отдельных «топиков» — цельных оформленных рассказов на различные темы («хочу детей», «наш секс», «первое свидание», «наш развод», «моё детство», «когда ты умрешь», «твои любовницы», «насилие в семье») — для формирования хотя бы минимального лексикона для обсуждения обыкновенно замалчиваемых сторон жизни вдвоем; и, конечно, обилие мата — для снятия психологических зажимов всякого воспитанного человека.

Преодолеть комплекс «истинной любви, не требующей слов». Заново научиться говорить друг с другом. Принять за аксиому: качество чувств не поставлено в зависимость от количества озвученных слов. Читка вырыпаевского текста Ольгой Райх и Дмитрием Гомзяковым будто и проходила в кабинете семейного психолога или переговорной комнате медиатора, к услугам которого по западному варианту прибегают при бракоразводном процессе. Пара, получившая листы с текстом и принужденная читать по ролям. Становятся понятными так по-разному читаемые ремарки в пьесе: то ремарка «молчание» проговаривается вслух сразу, и после следует недолгое молчание, то сначала замолкают, а после, будто не выдерживая, кто-то из двоих всё же озвучивает авторскую ремарку. Они просто не знают, нужно ли проговаривать и молчание, либо достаточно им ограничиться, но, замечая ожидающий взгляд психолога, понимают, что и молчание необходимо формулировать, тем самым задавая ему смысл, делая его содержательным. Ждешь, чтобы тебя поняли, скажи, — таков закон отношений между людьми. Он не способен читать твои мысли, равно как ты не способна это делать, как бы общество не превозносило некую женскую гиперчуствительность и интуицию.

Открывая читку «Солнечной линии», Дмитрий Гомзяков пояснил, что они с Ольгой Райх считают эту пьесу «очень крутой», и хотели бы, чтобы и все присутствующие поняли, насколько это крутая пьеса. Нет, ребята, не назову я текст крутой пьесой — «крутость» не та характеристика, для этого текста наивысшей оценкой будет «эффективный». Да, это очень эффективный текст. Его не нужно играть с театральной сцены — его бы стоило раздавать всем переживающим кризис парам, заводить таймер на пять часов утра, и заставлять ночь напролёт читать текст вслух, пока мышцы лица не привыкнут, и способность озвучивать свои требования и ожидания от партнера не будет доведена до автоматизма.

«И цель этой пьесы — терапевтическая», — разве не об этом говорил сам Иван Вырыпаев? Всё точно, как в аптеке.

 

 

Читки в «ОткрытО»: Иван Вырыпаев «Солнечная линия»: Один комментарий

Комментарии запрещены.