Читки в «ОткрытО»: Алексей Житковский «Битва за Мосул»

5ISj7Ha-mO0Господа, если вы всё это знаете, тогда почему?

Второй процесс из проводимых в творческом пространстве «ОткрытО» читок — актерское исполнение пьесы Алексея Житковского «Битва за Мосул» — получился самым болевым, так совпало, что слова автора и их озвучивание актрисами Ольгой Райх, Натальей Гитлиц и Евгенией Алексеевой прокатились дорожным катком по всем болевым точкам, слишком много случилось пересечений с обстоятельствами моей реальной жизни, до странного много.

Называя «Битву за Мосул» пьесой, всего лишь следую традиции. Но это не пьеса в привычном понимании — здесь, кажется, нет тех, кто говорит, и нет того, что говорят. Один сплошной поток слов, словно, прорвало плотину, словно, очень-очень долго были лишь беззвучные рыдания, те рыдания, которые без причины, а лишь по поводу, когда организм плачет, тело плачет, а мозг судорожно пытается подвести под нездоровое состояние какую-то разумную платформу, и только когда слёзы иссякают, горло высыхает и уже не может выть и скулить, внутренности заполняет то ли невыносимая усталость, то ли гнетущая опустошенность, вот тогда открываешь глаза и замечаешь ждущие объяснений взгляды близких, любящих людей. Нет, не сразу, через паузу, может, сутками длящуюся паузу, вся боль, метущиеся мысли, обрывочные образы потоком слов выплескивается наружу. Логики мало, правды много.

Не знаю, была ли в тексте структура, разделение даже не на действующих лиц — этого и быть не могло, но по минимуму — на явления, абзацы, предложения? Основной части текста предшествовали уведомления автора, в которых он приводит историческую справку о боевых действиях в районе Мосула, предостерегает людей театра от слишком буквального воплощения детских образов, настаивая на подмене всякого ребенка, упоминаемого в пьесе, пластиковой куклой, и признается в своих страхах перед армейской службой, перед убийством и собственной смертью, одновременно не скрывая время от времени возникающей ненависти к окружающим людям вплоть до желания убивать.

Теперь уже, вспоминая вчерашнюю читку, понимаю, что только эти упоминания допускаю в качестве написанных драматургом-мужчиной. Дальше озвучивался настолько женский текст, что после каждой произнесенной фразы хотелось кричать: господа, если вы об этом знаете, то какого чёрта?! Это были не те обыкновенно приписываемые женщинам душевные переживания по поводу отсутствия сильного мужского плеча — я не пиджачок, чтобы нуждаться в плечиках, и без них форму не потеряю; не те детские мечты о принцах на лошадках и милых рядом, — нет, это были взрослые страхи и переживания… даже не знаю, как сформулировать, вчера впервые столкнулась с открытым высказыванием на эту тему, и пока пытаюсь принять эту новую для меня мысль, что это распространенное явление, а не моя личная придурь, — в общем, для женщины столь же, а может, и многократно более, страшна потеря (нет, не объективная, просто субъективное восприятие) психического здоровья.

Две девушки, одинаково одетые и причесанные, сидя против друг друга, но на отдалении, начинают читать текст о закрепленных в Конституции правах граждан, о принципах построения государства и о гражданских обязанностях. Одна (Евгения Алексеева) пытается вклиниться, встрять, вставить замечание, но Первая (Наталья Гитлиц), делая интонационные акценты в общей связной речи, дает понять, что ничьи реплики, ничье мнение не может иметь значения и ценности, когда экспертом излагаются правовые нормы, имеющие высшую юридическую силу. При этом активная подача, энергетически мощная уверенность в голосе, в мимике, в позе говорящей необъяснимым образом заставляют забыть, что Конституция — пусть основной, но всё же закон, принятый на референдуме (читай, людьми), в целом, не так давно (надо же, в этом году юбилей — 25 лет, но это только для нашей страны много), и до того было несколько чисто декларативных Конституций (Конституция, если не ошибаюсь, 1977 года была очень передовой и демократической, однако, с реальностью имела мало общего). Слова, произносимые тоном профессионала, эксперта, заставляют поверить, что речь идет об Истине, и любое слово против — богохульство, посягательство на права верующих, преступление против основ правопорядка и нравственности. Исключительно сыгранная Натальей Гитлиц подмена понятий, которая есть истинная беда нашего времени.

Во всей этой сцене есть сходство — сперва еле уловимое, после усиливающееся — с ежедневно заполняющими белым шумом телеэфир политическими ток-шоу, всё содержание которых, как точно выразился один стендап-комик, сводится к «я вас не перебивал и вы меня не перебивайте!».

Говорят, говорят, говорят, кричат, перебивают, насмехаются и оскорбляют, смотрят сюжеты и комментируют, комментируют, комментируют, уже не говорят, только комментируют. Насмехаются и оскорбляют, и снова комментируют, комментируют. Комментируют, возбуждаясь от просмотров видео… А там, в отдалении, в глубине сцены — живой человек, девушка, молодая женщина, поначалу не реагирующая, не воспринимающая «белый шум», изредка от безделья также комментирующая происходящее на телеэкране. Это её не касается, это её не тревожит, это не проникает сквозь выстроенные барьеры, это, в целом, редко вообще доходит до её ушей — она занята, она работает, она не смотрит дневные телеэфиры.

Но представьте эту же женщину, заботливо отправленную государством в декретный отпуск, прямо в сети квазимедицинских передач, волшебных преображений для домохозяек, забывших о необходимости быть привлекательными для мужей, и отвратительных политических ток-шоу. И насколько точно Ольгой Райх показан этот процесс пробивания психологической защиты, когда она вроде лишь повторяет или продолжает услышанное, но в её речи отчетливо слышны только слова «война», «убиты», «потери».

Дальше происходит невероятная инверсия — голоса экспертов с телеэкрана вдруг превращаются в голоса, постоянно звучащие в её голове. Голоса пытающие, причиняющие невыносимую боль, рвущие сознание на куски. В вашем цивилизованном мире запрещены пытки? Чёрта с два! Каждый день, каждую ночь, каждую минуту огромное количество матерей подвергаются пыткам, самым бесчеловечным — психологическим. Ты не можешь спать, потому что все сны только про смерть, могилы, гробы. И этих снов — не один на неделе, как у здорового человека, имеющего счастье засыпать вечером и просыпаться утром, лишь время от времени в ту самую фазу, позволяющую вспомнить сон. Хоронишь и хоронишь, еженочно, и счастлива, если просто удается отделаться от мучительных образов.

А самое страшное, что тебе запрещено считать это пытками. Тебе настойчиво внушают, что это гормоны, что недосып, что нервы, что это твоё собственное нарушение психического равновесия. Для этого даже специальные медицинские диагнозы придуманы, кто не слышал про постродовую депрессию? Болезнь. Нас заставляют верить, что мы просто временно больны. Но давайте честно, гормоны — ну ведь просто химические соединения, как они могут внушать нам страхи о смерти? Нет, они просто обостряют одни чувства и притупляют другие, усиливают восприимчивость одних рецепторов и угнетают другие, позволяя ухватывать, вылавливать из общего шума, океана внешних раздражителей те сигналы, что предвосхищают опасность для ребенка. Мы просто начинаем чуять смерть. Из всего информационного пространства слышим только «война», «смерть», «боль», «убитые»…

Мы становимся сверхлюдьми, способными распознавать и анализировать точечные сигналы истины в общей толще лжи. Но нам внушают, что мы временно больны. Психически неустойчивы. Подвержаны невротическим расстройствам. Помните эту бесконечно жестокую сказку про Бедную Эльзу? Сверхспособность женского ума на высочайших скоростях анализировать сигналы угрозы извне в сказке высмеивается как крайняя глупость, героиня преподносится как глупенькая девочка, напридумывавшая себе чего-то и льющая слёзы на пустом месте. И мы привыкли к этому. Нас приучили считать, что страх самой возможности войны сродни шизофрении и бреду, заставляющим видеть несуществующих в природе монстров.

Пытка. Голоса, разрывающие череп. Черные фигуры, неотступно следующие за тобой и мучающие новостными фактами, истязающие описанием смерти. И ночные кошмары. Еженочно хоронишь-хоронишь-хоронишь. Это невозможный для высказывания ужас. И при всём этом, перед нами ухоженная молодая женщина, внешне спокойная, даже способная радоваться подаренному путешествию в Италию, имеющая силы восхищаться произведениями искусства, зная, что создание шедевра — всего лишь удачная попытка мужчины-художника создать живой мир, собственно, суррогат деторождению. И не видно, сколько для этого затрачено сил. Насколько тяжело сохранять то состояние, которое считается психическим здоровьем, постоянно улавливая из внешней среды сигналы смерти.

Да, об этом не принято говорить. Я действительно вчера впервые увидела это со сцены. Манифест, требование — пока робкое, пока шепотом, но уже сформулированное и адресованное к самой верхушке государственной иерархии, — не нужно внушать мне, что я психически не здорова, или валить всё на гормоны, когда я рыдаю, предвидя будущие смерти. Я создала Жизнь, создала живой мир, отдельную вселенную, допустите мысль, что я знаю её ценность и знаю много больше об опасностях, этой жизни угрожающих! И это вы, господа, воспринимаете минутой молчания монолог ребенка, я его слышу, слышу его голос, его слова, его плач. Что вы после этого имеете мне сказать?

Вчера был очень женский текст. Но написанный мужчиной и срежиссированный мужчиной. Напуганными мужчинами. Все эти страхи, которые меня терзают постоянно, без пауз, из ночи в ночь, становятся нашей общей пыткой, когда угроза войны перестает быть умозрительной. Да, я — Бедная Эльза, рыдающая о возможном будущем, но лишь потому, что способна просчитывать быстрее всех ваших вычислительных машин варианты развития событий и вероятность их наступления. Вы же, господа, рыдаете вместе со мной, только получив повестку из военкомата. Кто из нас глупец? Чья логика ущербна?

Добавить комментарий