Читки в «ОткрытО»: Анна Яблонская «Укол»

DS7xgqHyKCIС недавних пор в Томске реализуется проект, идея которого давным-давно витала в воздухе и казалась чем-то очевидным и само собой разумеющимся, — «новую драму» нужно не ставить громоздкими спектаклями, а читать. Читать просто, без длительной подготовки и серьезных затрат, а главное, читать сейчас, в данный момент, пока не утрачена актуальность. Такие времена — каких-то пять лет легко могут превратить современную пьесу в ископаемое.

Нынче же в пространстве «ОткрытО» читки пьес организаторы (артисты ТЮЗа Дмитрий Гомзяков и Ольга Райх) обещают устраивать регулярно. И это не просто правильно и хорошо, это, товарищи, наконец-то. Вчера читали пьесу Анны Яблонской «Укол» (другая пьеса драматурга — «Язычники» была поставлена в ТЮЗе, спектакль был дюже хорош, но, кажется, уже не в афише).

Пьесу читали силами трех артистов всё того же ТЮЗа — Натальи Гитлиц, Ольги Рябовой и Алексея Мишагина. Читали просто, без излишеств, из театральных средств — белый грим на лицах, интересный прием в освещении, редкие перемещения стульев по сцене, пожалуй, всё. Так хорошо, сама идея театральной читки предполагает, что всё внимание зрителя (хотя забавно, зрителя как раз идея читки не предполагает) будет направлено на авторский текст. Именно текст должен рождать в воображении слушателя образы, читка позволяет каждому присутствующему на ней создать если не свой спектакль, то хотя бы наметки, наброски, отдельные картинки «раскадровки» к нему. По сути, зрителю предоставляется возможность побыть режиссером, и это интересно, а сама пьеса — дело-то десятое.

Вчерашнее действо было начато в полной темноте, голосом режиссера читки Екатерины Максимовой были озвучены действующие лица пьесы и вступительный текст от автора. Из темноты разом возникают двое — сидящие на стульях плечом к плечу Она и Он (принято называть в обратной последовательности, но вчера читку «сделали» актрисы, поэтому Им можно пренебречь), точнее, высвечиваются только их мертвые лица — белый грим в направленном луче света превращает в посмертные маски. Их взгляды опущены вниз на листы с распечатанным текстом пьесы, и из зала глаза кажутся закрытыми, что окончательно завершает сходство с покойниками. Прием точно рифмуется с повторяемым в пьесе мотивом о живых мертвецах, о существовании в вечном сне и принятия небытия за реальность, но это станет явным ближе к финалу, а поначалу просто моментально, как плотоядное растение-мухоловка, захватывает внимание.

Дальше, с развитием сюжета артисты один за другим, не прекращая чтения, будут оттирать с кожи липкую краску. И если в пьесе поочередно герои сбрасывают панцири, защитные оболочки, на пике фрустрации швыряясь, как кислотой, сокровенными переживаниями, сжигая друг друга напалмом предельной откровенностью, и это предполагает пробуждение, мертвенная белизна смывается как символ воскрешения к жизни, то в приложении к театру — снятие грима означает конец спектакля, что напротив является смертью для персонажа. Парадоксально, а значит, интересно.

Про интересное в пьесе писать сложнее, видеть интересное в ней — сложнее. Очень уж бытовая, предельно конкретная, да еще и про «женское счастье», будь оно неладно. Всё вроде правильно — основной посыл жизнь во лжи, жизнь украдкой, жизнь в постоянной необходимости воплощать чужие ожидания — ненастоящая жизнь, а только сон. И каждый из героев «просыпается» — вдруг одномоментно, на пике эмоций, в ответ на вызов реальности, угрозу извне осознает, что «так жить нельзя». Нельзя бесконечно прятать свои чувства, свои мысли, свои требования к миру, наконец. Невозможно жить, оглядываясь на других, стараясь уловить малейшее недовольство тобой, чтобы сразу же исправить. Всё же очень банально, и жизненный опыт показывает, правильно.

Только вот в пьесе… как бы это сформулировать? Вот такая, правильная жизнь показана как отдельный слой реальности что ли. Как изолированная комната, в которую можно войти, а значит, выйти из другого помещения, где складируются неправда, неискренность, хитровыдуманность, двуличие. И все страхи. Комнаты разделены лишь дверью, заходи, дорогой, не бойся. Герои пьесы и заходят. Фьюить, и там. В мире гармонии и добра. Но как-то не верится. Когда герои воодушевленно говорят о пробуждении, мне пессимистично вспоминается фильм Нолана «Начало» о втором, третьем и последующих уровнях сна, вплоть до Лимба.

Знаете, странная, конечно, ассоциация, но так уж у меня нынче складывается, что мне проще объяснять свои мысли, окружающие явления, обстоятельства и даже людей на примерах из фантастической литературы. Так вот, в знаменитом цикле Лукьяненко про Дозоры сюжет крутится вокруг такого понятия как Сумрак, все же знают? Сумрак — нечто вроде параллельной реальности, где всё становится на свои места (у Макса Фрая нечто подобное обозначено как Темная сторона, Изнанка мира). Мир откровенности, принятия себя как ценной части этого мира, не отрицания и не умаления собственных мыслей, ощущений, потребностей, принятия собственной личности как равноценной иным, посторонним людям, в пьесе представлен как этакий Сумрак — герои в него провалились и стали Иными.

Может и так бывает. Только вот у Лукьяненко, продолжая ассоциацию, определяющим является первое попадание в Сумрак. От того, в каком состоянии, настроении, с какими личными переживаниями Иной войдет впервые в Сумрак, зависит, станет ли он Светлым или Темным. Если и эту идею переложить на сюжет пьесы, открываются бездны ада. Потому что Она попадает в «сумрак» после попытки насилия со стороны героя (странно, конечно, называть его героем после этого), Он — в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, Его Мать — после похорон некогда оставившего ее, беременную, папаши.

Да, узнали свободу, узнали истинную жизнь, настоящую, но как очиститься от налипшей за долгие годы грязи? Вошли в светлый мир, минуя долгий подъем по крутой лестнице (в виде взросления, отрицания/принятия, преодоления, рефлексий), а буквально, проломив кирпичную стену, и, скажите, куда теперь стряхнуть цементную пыль с одежды? Вот-вот. Пришли со своей грязью. И, вероятнее всего, с убежденностью, что другого входа не существует. Это страшно. Поэтому скорее поверю, что Он, обретший способность говорить о своих чувствах открыто, не стесняясь детских слабостей, после обильных возлияний, в конечном итоге примитивно сопьется, чем чудесным образом станет счастливым семьянином. Она так и будет время от времени намеренно вызывать Его на конфликт, надеясь получить доказательства воображаемой ею любви, как делала это в самом начале пьесы, предлагая ударить. А Его мать… В силу возраста может и не успеет застать изгнания из Эдема.

В финале герои застывают на поставленных плотно друг к другу стульях, напоминая старое фото из семейного альбома. И, кажется, должен быть хэппи-энд, финал, намекающий на дальнейшую тихую и уютную совместную жизнь родных и любящих людей. Но свежо предание, да верится с трудом. Легче представить, как лет через десять этим единственным совместным фото Она будет размахивать в суде, доказывая Его отцовство в стремлении поучаствовать в разделе квартиры, оставшейся после Его матери. Только не надо думать, что я не верю в возможность семейного счастья. Я не верю во внезапно свалившееся на ленивый ум и бездеятельную душу счастье.

А в целом, хороша была вчерашняя читка.

Добавить комментарий