«Крестьяне о писателях», реж. Д.Егоров, Томский ТЮЗ

UFmHyQsAJ2IКогда в магазине покупаешь платье, часто находишь какие-то длинные, пришитые к изнанке лямки, тесемки, а карманы и шлицы у хороших вещей, как правило, зашиты. Носить вещи в таком виде можно, но неудобно. Вряд ли кто-то будет пенять дизайнеру, модельеру на такие недоделки или наличие лишних деталей. 

Большинство из нас понимает, что такие псевдонедоработки обусловлены соображениями целесообразности: собственно, длинные тесемки нужны для крепления на манекенах, плечиках в витринах магазинов. Ни один дизайнер не может безусловно рассчитывать, что продавец окажется исключительным знатоком моды, будет обладать изысканным вкусом, платье будет выставляться не иначе как в модном шоу-руме, а примеривающие его покупатели будут необыкновенно деликатны. Понятно стремление подстелить соломки — на готовое изделие нашиваются вспомогательные лямки, петли, открытой строчкой закрепляются карманы и шлицы. И это не мешает оценить платье, понять, твое ли оно, или отказаться как от неподходящего по фасону или размеру. Если же платье будет приобретено, вы скорее всего без особых усилий срежете всё лишнее, ну или так и будете каждый раз, надевая, раздраженно заправлять технические лямки под одежду. Тут уж всё зависит от вас, вашего вкуса и осведомленности.

Дмитрий Егоров, поставивший спектакль «Крестьяне о писателях» в Томском ТЮЗе, — опытный и умный режиссер. Не слишком доверяясь службам театра, в обязанности которых входит промоушен, информационное сопровождение спектаклей, в постановку режиссер заведомо включает те самые «технические лямки» в виде документальности, основанности на реальных событиях, актуальности и социальной значимости тематики.

Когда смотришь спектакль, не можешь не заметить, скажем, стилистического несоответствия монолога современного деревенского учителя в исполнении Натальи Гитлиц общему духу повествования: речь менее художественна, лишена красивых оборотов и метафор в пользу высокой информативности. Единственное ощущение от монолога — лишний, легко извлекаемый из спектакля без ущерба для действия. Зато прямолинейно, без экивоков, в лоб зрителю объясняют, что проблема отсутствия качественного образования в сёлах и поныне актуальна, однако и сейчас есть учителя, болеющие за свое дело, воспринимающие каждый даже самый минимальный успех своих учеников как личную победу.

Удивительно, но не мешало. Очевиден был вспомогательный характер монолога, его утилитарность. Почему-то не сомневаюсь, что со временем, когда спектакль будет принят публикой, когда театр увидит, что его зритель сведущ, разборчив, не лишен интеллекта, способен на свободные сочинения, а не только на записывание под диктовку, этот монолог исчезнет, будто никогда и не было. Само собой сойдет на нет и педалирование темы документального театра. Придет понимание, что создание легенды, мифа — более ценно для представления зрителю масштабной Личности, чем четкое следование архивным источникам, реализм и историческая правда.

Но пока спектакль подается «с зашитыми карманами», зашитыми простой строчкой исторической достоверности, и в ваших силах, потянув за незакрепленную нитку, освободить вход в глубины смыслов, ну либо так и носить, сетуя на недальновидность автора и неумение довести изделие до совершенства. Я распорола. Поэтому для меня теперь не существует никакой документальности «Крестьян о писателях», это чистый Миф.

Миф о Адриане Топорове, учителе и просветителе из существовавшей в начале прошлого века алтайской коммуны «Майское утро», жизнь которого превратила быт крестьянской общины в уникальное, невозможное явление. Но это легенда. Нельзя, чтобы достоверное жизнеописание. Иначе сознание разорвет от однобокости повествования, — весь спектакль выстроен на личных воспоминаниях Топорова либо источников, к нему лояльных. Фактически представлена позиция одной стороны, — это неправильно, недопустимо, безапелляционно уничтожает всякую документальность и историческую правду.

Миф. Знаете, вполне конкретный Миф. Одиссея. Миф об Улиссе. Знаете? Одиссей-Улисс, ослушавшийся богов, был наказан многолетним скитанием по морям после победы над Троей. Путь домой занял по некоторым источникам больше десяти лет. Это из современной-то Турции в Грецию, район Средиземного моря, посмотрите на карту — за пару лет на спине можно переплыть, привязав к ноге плот с провизией. Для сравнения, плавание Колумба в Америку и обратно занимало немногим более полугода. Одиссей плыл десяток лет. Именно столько лет потребовалось для преодоления гордыни. Одиссей, после многолетней изматывающей войны под стенами Трои, придумавший уловку с дареным конем, вдруг возомнил себя Героем. Уверился, что победа греков — это их, греков, заслуга. Греки победили, потому что умнее, хитрее, сильнее, и потому что правда за ними. Троя пала, потому что жители сплошь глупые, трусливые, лживые, погрязшие в грехе. Люди нашли людские причины. Люди поверили в свое превосходство. Улисс поверил в заслуженность своей победы, соразмерность её своим достоинствам, закономерным следствием его личных качеств и поступков. И в этой вере не стало места богам. Тотальная гордыня. Вера в то, что человек равен Вселенной и вправе требовать от неё справедливости. Но кто ты такой, чтобы требовать у Вселенной, и кто ты такой, чтобы требовать то, что сам и выдумал?

Больше десяти лет скитаний, потеря всех спутников-сподвижников, смертельно опасные испытания, беспамятство, — и всё ради понимания и принятия собственной ничтожности. Все же насылаемые беды были ровно такими, чтобы не убить, а показать край смерти. Одиссею предписывалось осознать, что победа над Троей не его заслуга, что и в разрушенной Трое люди были не хуже победителей, и не грешили они больше греков, и не было в той войне человеческой справедливости ни на грош. Просто так решили Боги. Улисс — просто одно из орудий выполнения воли Богов. Его личное достижение только в том, что он был хорошим оружием, закаленным, не согнулся и не сломался. Это всё. Как только Одиссей по-настоящему понял и принял это знание, его наказание было окончено. Его просто вынесло прибоем на берег родной Итаки.

Спектакль «Крестьяне о писателях» — повторение той истории. Адриан Топоров — воплощение древнегреческого Улисса, поверившего в собственное всемогущество, свою исключительность и избранность, а потому наказанный за гордыню. В начале повествования история жизни Топорова преподносится как череда совпадений, случайностей, схождения обстоятельств: на каком-то этапе единственным препятствием для получения образования деревенским мальчиком становится нежелание отца упускать рабочие руки, и что происходит? Отец умирает. Представляете, на что готова идти Вселенная для воспитания избранного героя? Гамбит.

В сравнении с этим, конечно, эпизоды с получением места солиста хора с неплохим содержанием в момент отсутствия средств для оплаты обучения или почти случайного знакомства и принятия в семью просвещенных аристократов — сущие пустяки. Но таких пустяков накапливается больше, больше. Герой уже не может их не замечать, не складывать в уме один к одному, начинает нащупывать общий путь судьбы, ведущий ой-как далеко, за горизонты. Зрителю позволено застать жизнь Топорова в тот её момент, когда он уже, будучи в Сибири, на Алтае, создает в крестьянской коммуне «Майское утро» литературный клуб, в котором ежевечерне коммунары собираются на чтения произведений классиков русской и зарубежной литературы, и сочинений современных им литераторов. Там же Топоров начинает собирать отзывы крестьян о писателях, бесхитростные и эмоциональные, впоследствии оформленные в книгу «Крестьяне о писателях».

VpfhkdCxFDc

При входе в Малый зал ТЮЗа взгляд изначально привлекают подчеркнуто простая декорация — стена бревенчатого дома (ясно, что стенка выполнена из фальш-балок, но при этом стыки законопачены, и это те крайне важные детали, которые позволяют говорить об аутентичности, и отличают добросовестную работу художника и театральных декораторских цехов), настил из половых досок и несколько простых, крепко сколоченных деревянных скамей. Моментально сознание проводит ассоциацию с деревенской баней (с жилым домом ассоциаций не возникает — «мебелировка» не та). Знаете, чем принципиально отличалось помещение бани от жилища? Отсутствием икон. Отсюда, вероятно, и выражение «иди в баню», то есть туда, где нет бога, по сути «к черту».

То есть это такой очень тонкий момент — бога здесь уже нет, но пока его отсутствие требует обоснования, оправдывания. И если вслушаться в рассказ о жизни Топорова в этот период, о его деятельности в общине, то всё больше, чаще, громче звучат личные местоимения, всё меньше говорится о случайном стечении обстоятельств, о вмешательстве в его судьбу высших сил, — напротив, расцвет коммуны — это его, Адриана Митрофановича, заслуга, результат его многолетнего упорного труда, достойное вознаграждение за преданное служение делу учительства, просветительства.

Повсеместно сжигали антисоветские книги, а наша библиотека была спасена? Так известное дело — написал в райком, объяснил, там поняли, виновных наказали. Племенное стадо под нож не пустили в голодные годы? Так это ж я, Адриан Топоров, шайку вредителей в месткоме разоблачил. Рекордный урожай сибирских арбузов? При чем здесь жаркое лето? — Исключительно раздобытые учителем книги по агрономии!

Гордыня. Ставление себя выше природы, выше Вселенной, выше Бога. Уже во втором действии на стене сруба появляется «икона» — портрет Ленина. Но и тот портрет стилизован под античную гончарную роспись, выглядит своеобразной насмешкой. Крестьяне на такую сатиру не способны, для них портрет — портрет Вождя, очень красивая картинка, но для образованного человека — это другое, это китч. А Топоров и воспринимает пришедшую власть как подконтрольную ему силу. Со всей страстью души приветствуя революцию, как явление, «для моей пользы», соответствующее стремлениям и идеалам самого просветителя, к революционерам, большивикам и меньшевикам, он относится чуть не как выразителям его высшей воли, своим служителям. Только заметьте, насколько легко и, не задумываясь, Топоров обращается с жалобами и требованиями к властям высшего ранга. А как иначе? Он же принял на себя великую миссию, был избран для подвига, а все другие обязаны содействовать.

Сцена с постановкой народным театром коммуны спектакля по пьесе «Любовь Яровая» — оборачивается улиссовой победой в Троянской войне, пиком гордыни. А всё третье действие, по сути, — Одиссея, путь в родную Итаку, когда героя раз за разом тыкают носом в собственную беспомощность. Понимание начинает приходить во время ареста, зачтения обвинения, вылавливания отдельных фраз осужденных о грозящей расправе, судебного процесса и вынесения невозможно мягкого приговора — что это, как не прохождение между Сциллой и Харибдой? И подобно Улиссу, Топоров лишается всех своих учеников-товарищей, скитаться вынужден в одиночестве. Путь к себе и к Богу, — это одинокий путь.

Окончательно герой очищен от греха гордыни сообщением о полете в Космос Германа Титова — сына семьи Титовых, учеников из коммуны «Майское утро». Так закрутить судьбу неподвластно человеку, и, гордясь, изо всех сил гордясь, сыном своих учеников, тем не менее, в воспоминаниях Топоров напишет: «есть и моя небольшая заслуга в том, что ребенка назвали в честь пушкинского героя». И только.

И вспыхивают звезды. Сознание, до того разорвавшееся в клочья, вдруг восстает из пепла во всем сиянии. Космических масштабов сознание. Легенда об Улиссе заканчивается обретением родного берега и обретением себя — не Героя, не Мессии, не Атланта, держащего небосвод, а себя-человека, но человека, идущего по великому пути, уходящему за горизонт.

П.С. Фотографии взяты со страницы ТЮЗа вКонтакте

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий