«Несравненная» vs «Амфитрион»

4JvOxhx887s9 и 10 декабря в ТЮЗе анонсирована премьера спектакля «Крестьяне о писателях». Судя по описанию предстоящей премьеры, режиссера Дмитрия Егорова заинтересовала тема отношений учителя и учеников. Забавно рифмуется жизнь. После недавних просмотров в столице «Несравненной» в Театре Романа Виктюка и «Амфитриона» в Мастерской Петра Фоменко мысли о спектаклях как раз-таки и уходили неизбежно в тему учительства, точнее, ученичества. 

 

Два «именных» театра. Два театра, сложившихся вокруг Мастеров. Два театра, образованных из, по сути, учеников (хотя более точным будет слово апостолы, раз уж учениками у нас принято называть студентов, курс мастера в актерском вузе, а ими труппы театров не исчерпываются, здесь «ученик» — есть более широкое понятие).

И полярно разная атмосфера. Чего греха таить, на «Несравненную» шла ради Бозина, исключительно. Другой возможности увидеть его не было, поэтому — «Несравненная», хоть и понимала, что до комедий в постановке Виктюка еще не доросла. В целом, так и вышло, — смеяться не случилось. Но случилось то самое драгоценное чувство обнаружения себя. Знаете о чем я? Это когда что-то смотришь, что-то себе параллельно думаешь, отмечаешь какие-то ощущения и, в общем, как-то всё не нравится, как-то всё дискомфортно, и где-то даже скучно, но потом, в одну секунду, совершенно в противоход всему внутреннему настрою обнаруживаешь себя глотающей слёзы, или с улыбкой до ушей, или застывшей бандерлогом перед Каа. Будто часть сознания выползает из тела наружу, смотрит со стороны и такая: «эй, что происходит? что с тобой не так?». Происходит расслоение, и физиологией начинает управлять какая-то другая, неизвестная сила, помимо мозга. Плачете, и не знаете почему. Смеетесь, и не знаете почему. Обнаруживаете неизвестную часть себя.

«Несравненная» — история Флоренс Фостер Дженкинс, худшей оперной певицы за всю историю человечества. И всё же собравшей полный зал Карнеги-Холла. Публика умирала от смеха, когда Флоренс пела, но обожала её и осыпала букетами роз. Энрико Карузо говорил, что «никогда не слышал таких нечеловеческих звуков», но был её поклонником. Худшая певица, но великая артистка, — потому что кристалльная искренность. Дмитрий Бозин в роли Дженкинс «поёт» как сто тысяч драных кошек. Но в какой-то момент обнаружила себя легко дирижирующей пальцами. И поклонницей самой плохой оперной певицы всех времен и народов.

Не знаю, как они это делают, но откровенно промучившись большую часть спектакля, в финале понимала каждого из пришедших в 44-ом году в Карнеги-Холл. Знала, абсолютно точно знала, что это не желание посмеяться, что это не примитивная тяга поглазеть на фрика. Это физиологическая способность унюхивать свободу. Флоренс Дженкинс — человек, безупречно свободный от влияния других людей. Невероятный поток энергии, льющийся только в одном направлении. Это дух, бьющий изнутри, но не включенный во всеощий энергообмен в природе. Сверхуниверсальный донор. Она умерла через месяц после концерта в Карнеги-Холле. Слишком много припавших к источнику, её свободу просто растащили по крупицам.

Напротив, «Амфитрион» по пьесе Мольера в Мастерской Петра Фоменко — очень хорошо сделанный спектакль. Настолько хорошо, что явственно представляла себе всю его изнанку. Это как машинная вышивка — очень аккуратная изнаночная сторона, практически повторяющая рисунок на лицевой. Когда вышиваешь вручную, такого не бывает, никак не удается избежать торчащих нитяных хвостиков, длинных переводов нити на нужный участок, а часто и узелков. «Амфитрион» — промышленная машинная вышивка, а машины не ошибаются. Но и работа такая мало ценится.

Глядя на происходящее на сцене, не обнаруживала себя, а очень последовательно, планомерно, целенаправленно умирала от скуки. Перед мысленным взором то и дело вставали картины репетиций спектакля; я отчетливо представляла себе, как французские постановщики впервые были представлены труппе; как нелегко преодолевался языковой барьер; как интересно было послушать артистам, чем является Мольер для соотечественников, и что они видят в его пьесах; как проходили примерки костюмов для спектакля и как эти, и без того незамысловатые, костюмы переделывались с учетом пожеланий актрис и требований техники безопасности; как долго тестировался огромный зеркальный экран, заменяющий театральный задник.

Происходящего на сцене было явно недостаточно, и я восполняла недостатки. Хотя общая идея постановщиков «раздвоить» спектакль хороша. Сюжет пьесы основан на перевопрощениях богов (Юпитер, приняв облик полководца Амфитриона, явился ночью в его жене Алкмене, настоящий Амфитрион был очень раздосадован), и предлагая зрителю наблюдать за перипетиями сюжета в исполнении артистов и одновременно в зеркальном, зыбком (экран из тонких металлических листов от любого воздействия идет рябью) отражении, режиссер вполне точно задает импульс к формированию атмосферы растерянности, неуверенности в реальности происходящего. Но одной этой идеи недостаточно — мозг довольно скоро разделяет плоскости, четко разграничивает «настоящее» и «ненастоящее», словно срабатывает внутренний гироскоп и пошатнувшееся сознание снова обретает твердую почву.

Спектакль окончательно разрушают избитые приемы. Амфитрион и Алкмена, ссорясь, импульсивно и крайне эмоционально выкрикивая реплики, спускаются в зрительный зал, и часть действия перемещается в проход между рядами где-то там, за спиной. Из личного: не люблю бегание артистов по зрительному залу. Плохое воспоминание из детства. В детстве чаще бывала в цирке, нежели в театре, и не помню всей ситуации, но до сих пор в памяти эпизод, когда я, совсем маленькая, была посажена на первый ряд, но в антракте почему-то ушла к родителям на более отдаленные от арены места, а во втором действии клоун, истерически вереща, убегал от кого-то и с разбегу плюхнулся прямо на то место, где раньше сидела я. Сейчас понимаю, что ничего со мной случиться не могло, но тогда у меня была паника — была уверена, что не уйди я в антракте, и меня раздавили бы насмерть. Клоуны. С тех пор каждый раз, когда артисты в театре сходят со сцены в зрительный зал, и уж тем более, бегают между рядами, снова чувствую небольшой прилив паники, и четкая ассоциация с клоунами. Спектакль перестает быть для меня спектаклем и превращается в цирк. С клоунами. А ведь режиссеры, скорее всего, предполагают, что такими сценами в зрительном зале максимально приближают спектакль к публике, создают интимный контакт, ага…

Для меня это всегда угроза вторжения в личное пространство, судорожно начинаю выстраивать защиту, закрываюсь, втягиваю голову в свой панцирь и дальше наблюдаю сквозь маленькую щелочку. Выигрывает ли от этого спектакль? В моем случае точно нет. Но, наверное, это сугубо индивидуальное.

Или сцена погони, которую зрители наблюдают в зеркале, нависающем над сценой, при этом артисты изображают бег, лежа на полу. Публика при этом умирала со смеху. Вероятно, не смотрели шоу «Импровизация» на ТНТ с их постоянной «Красной комнатой», где использован тот же прием, однако артисты-импровизаторы при этом разыгрывают целые мини-спектакли, а не просто крутят ногами велосипед. В общем, скучно до оскомины, заранее известно.

Однако, возвращаясь к началу, про ученичество. Два театра. Но в одном «ученики» — те, кому достает сил двигаться рядом с Учителем, поддерживая нечеловеческую скорость его шага. Учитель никого не обучает, он лишь идет своим путем, и вы либо идете рядом с ним, слушая и обучаясь, — он никого не прогонит и не отвернется, либо остаетесь в начальной точке, быстро пропадая из виду. В Театре Романа Виктюка невозможно работать, — работа всегда взаимные обязательства, работник в обмен на свои навыки и знания может рассчитывать на комфортные условия и оплату. В ТРВ забудь о комфорте всяк сюда входящий (кстати, и зрительские кресла очень неудобные), «Это — Спарта!», сюда приходят преодолевать себя, становиться героями.

«Несравненная» начинается с того, что, когда вы входите в зрительный зал, Дмитрий Бозин в красном платье с юбкой-»карандаш» в пол и длинным, может, шестиметровым шлейфом, экзотической птицей стоит на «жердочке» в клетке на высоте 7-10 метров над сценой. После объявления Романа Григорьевича о необходимости выключить дорогие игрушки, Бозин начинает спускаться с перекладины на перекладину, заполняя шлейфом все пространство клетки (жар-птица, которой приходится неуклюже шагать, вместо того, чтобы расправить крылья).

5BGp5pDZq34

И «Амфитрион» начинается со сцены под потолком. Двое артистов ведут диалог, стоя на широком металлическом мостике с перилами (конструкция напоминает строительную люльку), потом мост медленно спускают на тросах вниз, на сцену выходят специально обученные люди в униформе и… отстегивают от артистов страховочные лонжи. Они там, на широком мосту с перилами, еще и веревками привязаны! И эта разница — во всем. Мастерская Петра Фоменко — райское место работы для артиста. Там созданы такие комфортные условия, что не удивлюсь, если и в балетки актрис (в «Несравненной» Иван Иванович играет в туфлях на «шпильке») вставлены ортопедические стельки.

Петр Наумович, кажется, был вот таким учителем-наставником, слово старинное на ум приходит — «пестун» (от «пестовать»), весь театр пропитан заботой об актере.

И знаете, впервые подумалось, что зритель и актер на самом деле по разные стороны баррикад. Можно ли осуждать артиста, выпускника театрального вуза, когда он хочет, чтобы о нем заботились, хочет безопасных условий труда? Это же нормальное человеческое стремление. Можно ли осуждать, если инстинкт самосохранения побеждает жажду творческого самовыражения, стремление к духовному росту? Нет. Но для зрителя всегда будет интереснее вот тот, который без страховки. Потому что в искусстве ищем, в конечном итоге, свидетельство бессмертия, неподвласности человека законам природы, возможность существовать вне физического мира. Ищем свободу. В том числе от страховочных тросов.

 

Фото взяты со страницы ТРВ вКонтакте

Добавить комментарий