«Скучная история», реж. Василий Скворцов, «Электротеатр Станиславский»

chehov_b-fly_text_v1_0

А теперь про спектакль «Скучная история» по повести Чехова. Уже заглянув в программку, купленную перед началом спектакля, а точнее во вложенный в нее буклет к юбилейной дате артиста Леонида Зверинцева, поняла, что спектакль намечается бенефисный. 

Сказать, что я не очень люблю бенефисы, — ничего не сказать. Обыкновенно я избегаю их всеми силами. По неопытности побывала на нескольких, и нет театрального зрелища более жалкого и лживого чем плановая постановка спектакля для возрастного артиста или артистки, которым, будем честны, в других спектаклях режиссеры давно уже главные роли не предлагают (а порой и никаких не предлагают), публике они не интересны, да и не вяжется как-то старая гвардия с современным искусством. Поэтому бенефисные спектакли, уж простите, но для меня всегда торжество лицемерия. И часто — в декорациях колонного зала, драпировках пыльных бархатных штор, с вазонами и вечно неувядающими, как сам юбиляр, пластиковыми букетами. Так было. Поэтому ужасно расстроилась, поняв, что опять угодила в театральный мавзолей.

После просмотра спектакля думала вот о чем: понравилось ли мне увиденное? Не могу однозначно утверждать. Но я твердо уверена, что постановщикам удалось очистить для меня дурно пахнущее нафталином слово «бенефис». Спектакль не был тем самым лицемерным чествованием, а был именно спектаклем, в нем был большой смысл, какое-то серьёзное наполнение и помимо желания угодить виновнику торжества. Авторами инсценировки выступили сам Леонид Зверинцев и режиссер спектакля Василий Скворцов — ученик Бориса Юхананова. В этом сотворчестве двух поколений появилось что-то такое очень гармоничное, в высшей мере тактичное соединение старой школы в актерской игре и новой в режиссуре.

Леонид Зверинцев в роли Николая Степановича, профессора медицинского института, на протяжении всего спектакля произносит свой монолог, повествуя о жизни своего героя, очень статично, лишь изредка перемещаясь в пространстве, да даже просто меняя положение тела, — по сути первое действие он проводит, стоя за кафедрой, второе — сидя в кресле (которым служит всё та же развернутая кафедра). При этом спектакль не становится монотонным и сохраняет заданный ритм, однако действие словно выстраивается вокруг остающегося неподвижным главного героя.

oor_8985

Спектакль начинается с того, что Николай Степанович, знаменитый на всю столицу профессор медицины, с кафедры в анатомическом кабинете поставленным лекторским голосом сообщает зрителям свою биографию. Очень скоро становится ясно, что стерильный анатомический кабинет — не просто место деятельности героя, но вся его жизнь. Вся его жизнь продезинфицирована разумом, научный склад ума как гарантия сохранения чистоты внутреннего мира, в эту жизнь не допускаются глупость и необразованность (что для героя суть одно и то же) как болезнетворные бациллы, смертельные вирусы, гнойные процессы.

В первых сценах, когда Николай Степанович начинает рассказывать о своей семье — дуре-жене, у которой всего и мыслей-то, что о расчетах с прислугой да о долгах в мясной лавке; дочери Лизе, просто девочке, мечтающей о новом платье и красавце-женихе; состоящем на военной службе (или только на обучении ей?) где-то далеко от дома сыне, и о приемной дочери Кате, — все эти персонажи появляются за белоснежной занавеской кабинета и видимы как театр теней. Точно так же появляются «в доме» профессора его студенты, женихи дочери, его товарищ-коллега по институту, — всегда за пределами стерильного кабинета, лишь в виде тени за натянутой экраном простыней. Но все они намеренно или неосторожно пытаются проникнуть во внутреннее, личное пространство героя, осквернить чистый разум бытовой глупостью. Николай Степанович готов сам выходить к ним, в их грязный мир, лишь бы не испытывать болезненного дискомфорта глядя на то, как бесцеремонно они оставляют мокрые следы на сияющем полу или жирные отпечатки ладоней на глянцевой столешнице. Но не удается. Они лезут, они пробираются сквозь щели между занавесками, они увязываются за ним, и каждый раз можно услышать жуткий, корёжащий звук — скрип трения пальцем по надутому воздушному шарику. Неприятно, до гусиной кожи.

Но такой же звук сопровождает и диалоги между профессором и его студентами, его домочадцами, его коллегой. При этом приходящие в дом героя посторонние (а посторонние для него все), если вслушаться говорят о том же, о чем только что сам Николай Степанович вещал с кафедры — о великом служении науке, о невозможности жизни без работы ума, о современном театре, об общественной жизни, да обо всем, — но тон иной, повседневный. Мысли, только что звучавшие из уст профессора как плод многолетних раздумий, продукт деятельности развитого интеллекта, подкрепленные широчайшей эрудицией, за которыми предполагается наличие фундаментального исследования, вдруг кем-то произносятся походя, как что-то очевидное, пустое и не стоящее труда, и всем — всем, даже дуре-жене!, — понятное. Скрежет усиливается, от него сводит челюсть.

oor_9215

Постепенно таких мелких бытовых разговоров и недолгих встреч становится больше и больше, посторонние уже без стука, широким жестом отодвигая белые занавески, чуть не толпами шастают по кабинету, давно переставшему быть стерильным; уже не хватает стульев, чтобы всем рассесться на манер зрителей, предоставив главному герою роль циркового медведя. Эти незванные гости замирают в ожидании, явно давая понять — «ну же, продолжай, ты же что-то там рассказывал о театре? вот мы и послушаем», — Николай Степанович еще пытается продолжить монолог, но нелепые поощряющие аплодисменты или, напротив, скептические реплики, отпускаемые собравшейся публикой, опошляют до крайности, уничтожают исповедальность рассказа.

Всё дальнейшее действие — это смывание искуственно созданных границ между полностью подчиненным разуму пространством и происходящей вовне обыкновенной (а по-научному — «вульгарной») жизнью. Сначала декорации анатомического кабинета как-то тактично, без причинения серьёзного ущерба хозяину раздвигаются, впуская во внутреннее пространство еще и комнату в доме Кати, неожиданно ставшей самым близким человеком. Профессор, изначально видевший за строками писем, присылаемых воспитанницей из провинциального городка, куда уехала с бродячей труппой создавать новый театр, только влияние неизвестного мужчины, по всей видимости близко сошедшегося с девицей, а иначе откуда в письмах столько рациональных идей и умных оценок происходящему?, — впоследствии, уже после возвращения в столицу разочаровавшейся Кати, вдруг начинает видеть в ней самой тот самый «почерк развитого интеллекта», который так восхищал его в письмах.

Во втором действии декораций не остается вовсе (публике даже позволяют увидеть специальную машину, с помощью которой их демонтируют рабочие театральных цехов), Николай Степанович усаживается в кресло, одиноко стоящее посреди пустой сцены. Вот тут-то и становится очевидным, насколько глупой была сама мысль о возможности разграничения жизни умственной и телесной. Лишенный стерильного кабинета, профессорской кафедры, маскирующей любую банальщину под научную гипотезу, драпирующей пустые разглагольствования в мягкие складки философствования, герой остается совершенно неприспособленным к простой, человеческой, скучной жизни. Все знания, блестящий ум оказываются бесполезными, когда посреди ночи его будит испуганная жена и требует успокоить рыдающую уже взрослую дочь. Но Николай Степанович впервые видит жену и дочь как живых людей, а не просто силуэты в театре теней, видит их глаза, их слезы, только и способен расстерянно разводить руками и совсем по-детски вжиматься в кресло, будто способен исчезнуть в его обшивке.

Николай Степанович не знает, как выстраивать общение с Катей. В анатомическом кабинете всё было понятным, строго подчиненным сформулированным профессором законам, но в нынешней жизни вдруг оказалось, что столь частые посещения дома взрослой разведенной женщины должны быть оправданы приличными поводами, к коим сходство мышления (вот странность!) не относится. В какой-то момент, следуя общественным ожиданиям, герой пытается перевести отношения в любовную плоскость, и с искренним облегчением выдыхает, когда понимает, что это оправдание не нужно ни ему, ни Кате.

oor_9465

Постепенно приходит понимание, что стерильная жизнь разума — не есть проявление интеллекта, что мудрость, то есть способность всесторонне ощущать, воспринимать всем своим сознанием «скучные истории», наполняя их смыслом, — выше ума. Приходит успокоение. И наконец перестает тревожить скрип воздушного шарика.

Спектакль же оборачивается историей примирения старой актерской школы и современного режиссерского метода: сколь бы не открещивались заслуженные-перезаслуженные артисты от «скандальных» трактовок и «эпатажа ради эпатажа», но нынче и они не могут оставаться в своем «стерильном кабинете», приходится выходить за пределы, учиться жить в новом театральном мире, жестком, лечащим души через ломание костей, хирургическими методами. Но стоит сделать шаг через порог и окажется, что кажущийся нелепым, глупым, грязным мир можно заставить вращаться вокруг себя, и что в нем гораздо больше точек соприкосновения с внутренним, уже сформировавшимся сознанием, чем могло показаться из-за больничной ширмы.

Фото взяты с сайта театра

«Скучная история», реж. Василий Скворцов, «Электротеатр Станиславский»: Один комментарий

  1. О, ходил как-то на » Игроки», юбилейный какой-то там 20ти или даже 30летний показ одного актёрского состава, вот как точно подобрано определение — посыпаные нафталином.

Добавить комментарий