«Имажинарий м-ра О.Генри», реж. А.Черпин, Томский театр драмы

MEUqQ0e0KUgЗаметки по поводу «Имажинария м-ра О.Генри» в Томском драмтеатре. Какого-то полноценного отзыва очевидно не сложится, как не сложилось и полноценного спектакля.

В программке к спектаклю (она, кстати, удалась) указано, что Уильям Сидни Портер, известный как тот самый «м-р О.Генри», завоевал славу мастера короткого остросюжетного рассказа с неожиданным финалом. Проблема вчерашнего спектакля, на мой взгляд, как раз в отсутствии и остросюжетного рассказа, и, главное, неожиданных финалов. Да, не просто неожиданного финала спектакля, там даже ожидаемого не случилось — финал обозначили традиционным для нашего Театра Драмы медленным танцем пары под падающими с колосников бумажками (снег/дождь/лепестки цветов — по ситуации), — но неожиданные развязки каждого из использованных рассказов автора так же были размазаны, скомканы до плохо сделанных (и это особенно удивило в работе людей, создавших ранее «Роман с кокаином») видеороликов, либо напрочь отсечены от сюжетной завязки.

Такое поверхностное отношение к литературной основе тем необъяснимее, что и общей идеи, отличной от каждого из элементов-рассказов, не создано. Нет какого-то общего замысла, сюжетной линии, проходящей сквозь весь спектакль, а потому он рассыпается и оставляет в недоумении: почему именно эти рассказы? В самом начале зрителю кратко сообщается история некоего осужденного за убийство, приговоренного к высшей мере наказания, и только после приведения приговора в исполнение «убитый» вдруг нашелся в соседнем городе, живой и здоровый. Вся история воплощена в виде пластической зарисовки (люди в арестантских робах отбивают ритм своей «тяжелой поступью»), закадрового голоса, озвучивающего скупые факты, и небольшого видеоарта - черно-белые кадры казни, виды тюрьмы, сквозь которые просвечивает запись последнего ужина заключенного.

После, мизансцена резко меняется — действие передислоцируется куда-то на голливудские холмы, и зрителю представляется рассказ о звезде кинематографа мисс Каррингтон во всем приличествующем ситуации шике и блеске, с многочисленными фотовспышками и гипнотизирующими афишами (которые больше напоминали глянцевые обложки таблоидов, но не уверена, что в те времена они уже издавались). И дальше этот голливудский шик, эта эстетика, отсылающая к гангстерскому кино, а порой и творчеству Энди Уорхола (хотя он тоже случился гораздо позднее, но в спектакле, в принципе, с временной привязкой всё очень сложно), будет задавать тон постановке — плотнее в первом действии, заметно меньше — во втором. Если первое действие в большей мере о жизни «высшего света», бомонда, артистической среды, то во втором - камера будто отъезжает далеко назад и в кадр попадают те, кто о роскошной жизни только мечтает.

Откровенно говоря, ждала, что сюжетная линия, пройдя за артистами сквозь все представленные частные истории, закольцуется, возвратится к исходному рассказу о судебной ошибке, ему будет дано какое-то развитие, и спектакль предстанет размышлением на тему отвлечения общества от непоправимых трагедий, катастрофических ошибок системы на искусственно создаваемую «американскую мечту».

Предпосылки-то все имелись, вспомнить хотя бы гигантскую неоновую вывеску «DREAMS», на протяжении большей части спектакля задававшую тон сценографии, — надпись была настолько яркой, что продолжала быть видимой даже при полном выключении света на сцене. Наводило на мысли о том, что нет более уродского проявления тоталитаризма и насильственного характера власти, чем создание для нации единой, одобренной правительством и задекларированной мечты.

Однако вывеска уползла титрами куда-то под потолок, так и оставшись только названием заведения общепита. История казненного арестанта, кстати, никакого продолжения не получает, и, полностью выбиваясь из стилистики всего остального действа, вызывает огромные вопросы о том, зачем вообще нужен был этот исторический экскурс.

Но есть и еще более тягостное и печальное послевкусие от спектакля – не могу отделаться от удручающего ощущения бесхозяйности труппы, ее полнейшей раскоординации, растренерованности – так это верно называть? Труппа оставляет впечатление случайного собрания работников, каждый из которых располагает своим багажом опыта, своим инструментарием, своим каким-то отношением к поставленным задачам, и, вроде звучит это не так плохо (каждый может привнести что-то свое, да?), но для театра ненормальная ситуация.

Часто говорят про академический вокал, что у певца должна быть опора, что просто голос – даже с самым красивым тембром, — ничего не значит, если ему не на что опереться. На самом деле не разбираюсь в музыке (уже писала), но глядя вчера на артистов, думала как раз об отсутствии «опоры» — общего базиса, общей школы, общих основополагающих навыков для всей труппы. То есть… думаю, только ленивый не выскажется по поводу «живого» исполнения артистами Драмтеатра песен на английском языке.

Есть стойкое ощущение, что тексты заучены механически, в русской транскрипции, с произношением в лучших традициях постсоветского образования. У артистов нет той самой «опоры» в виде владения английским языком на каком-то более-менее общем для всех уровне, а значит, песенные номера могут существовать в спектакле в раз и навсегда заданном виде, простое забывание слов поставит под угрозу весь номер, и самое печальное – исключена даже сама возможность живой актерской импровизации.

Точно так же при исполнении во множестве представленных в «Имажинарии» танцевальных номеров не усматривается «опоры» в виде сколь-нибудь серьезной, опять же общей хореографической подготовки. И снова танцы исполнены так, как были поставлены, и случись вальсирующей паре сбиться с ритма, остальные налетят на нее, образовав кучу-малу на сцене.  Отсутствие «опоры» убивает всякую надежду на импровизацию, а значит, спектакль изначально ущербен, подозреваю, он скоро наскучит самим исполнителям, станет для них рутинным.

В целом, спектакль провален по технике исполнения. Он не техничен, и учитывая преобладание в нем именно технической составляющей, трюковых элементов, «Имажинарий» лишается всякого содержания – просто набор некачественно выполненных трюков. Да и трюки сами по себе не новы – большинство из них вариации тех, что уже были представлены в «Романе с кокаином».

И тут всплывает еще один момент: есть подозрение, что режиссер, возможно отчаявшись получить от труппы работу на нужном уровне, пустил процесс постановки на самотёк.  Может, тем и объясняется выбор отдельных рассказов для спектакля, что артистам было самим предоставлено выбирать себе роли? Условие руководства занять почти всю труппу было выполнено, а там гори оно всё неоновыми огнями.

Артисты выбрали исходя из собственных представлений о своих достоинствах. И если у Ирины Шишлянниковой, Артема Киселева, Владислава Хрусталева, Ивана Лабутина адекватная самооценка – они прекрасно осведомлены о своих сильных сторонах, то и смотрятся они в спектакле органично: Шишлянникова и Киселев создают неплохие комические образы, цельные, а потому запоминающиеся, Лабутин в полной мере использует внешние данные для воплощения образа недосягаемого кумира, а Хрусталев, технично владеющий голосом, безусловно хорош в кинематографическом «дубляже». Но и их актерские работы были повторением пройденного, вряд ли участие в «Имажинарии» что-то дало в плане профессионального роста. Чего уж говорить об артистах и артистках, не столь адекватно оценивающих свои способности и воображающих себя Марлен Дитрих, а в глазах зрителя выглядящих щедро загримированными трансвеститами?

Режиссер явно не верит в исполнителей, и вся богатая машинерия будто и задумана только как вспомогательный костыль для актерских работ; весь видеоарт, удивительные механизмы, трюки, подвижная сценография – всё должно было отвлекать от огрехов в актерском мастерстве. Но отвлекало от артистов вчистую. Отвлекало, но чего-то стоящего взамен тоже не давало.

Использованные для сцен кастингов на роли в голливудских фильмах «видеорезюме» — отрывки интервью с современными голливудскими звездами Джеком Блэком и Мэттом Дэймоном, «смешно переозвученные» для спектакля, — отдавали пошлостью корпоративных мероприятий (дай бог памяти, в каком году для корпоратива смешно переозвучивала Джонни Деппа?). А отснятая, если не ошибаюсь, в Лагерном саду сцена возвращения героини на рабочее место ресторанной кассирши (в роли ресторана – «двойная» кофейня на углу)? Герой и героиня, каждый своей тропой быстрым шагом петляют меж березонек (ясен-пень, Америка – страна берез), герой подходит к знаменитому на весь город свадебному белому лимузину, припаркованному невдалеке от какого-то чуда советского автопрома, и на заднем плане медленно проплывает местная маршрутка… Как бы не старались «выбелить» влезший в кадр ПАЗик, он всё равно моментально узнается, становится композиционным центром, окончательно уничтожая атмосферу произведений классика американской литературы.  В общем, «это не шутки, мы встретились в маршрутке».

Справедливости ради, было несколько впечатливших моментов. Первый:  интересное решение с «танцующими» прожекторами – подъем/опускание балок с осветительными приборами действительно создает ощущение движущегося в заданном ритме пространства. А еще могло бы восприниматься как эхо танцевальных номеров «на паркете» — танец мог «переходить» из горизонтальной в вертикальную плоскость. Но пока танцевальная техника прожекторов на более высоком уровне, поэтому одно в другое не переходит, к сожалению.

Второй: удивила пластика девочки (я уверена) в образе Чарли Чаплина. Подозреваю (в программке не указано, а в гриме сложно узнать), что это была Екатерина Авдюшина. И тогда это снова к вопросу об «опоре» — у хореографа ее не быть не может, и образ получился безупречным.

Третий: всё воплощение рассказа о чистильщике обуви и миллионере. На сцене точно воплощены фильмы с Чарли Чаплиным, с узнаваемым «дрожанием» монохромной картинки, и интересные кадры на экране – что-то отсылающее к основоположнику кинематографических спецэффектов Жоржу Мельесу. Действительно, хорошо, ах, если бы еще и в контексте!

Самый удивительный: витрина магазина женского платья. Как ни странно это прозвучит, но актрисы очень технично стояли манекенами. Когда-то давно писала, что актеры местных театров не умеют неподвижно стоять. Неподвижно стоять со спокойной уверенностью, что в эту самую секунду играют роль. Во всей их позе обыкновенно чувствуется недовольство бездействием и опасение, что стоит им на мгновение перестать что-то делать, как зритель тут же сорвет с них маску и увидит такими, каковы они есть на самом деле. В «Имажинарии» девушки стояли, замерев, настолько красиво, что безусловно утверждали стиль и высокую моду в данном эпизоде.

Ох, как же часто мои тексты похожи на сами увиденные спектакли. Вот и сейчас вдруг поняла, что обо всём уже рассказала, а закольцевать текст не получается и финальной точки не подыскивается. Хоть бы уж бумажки с потолка посыпались, что ли…

Фото взято отсюда

Добавить комментарий