«Пикник», реж. С. Иванников, театр «Скоморох»

piknik
И снова в моей жизни образовалась воронка — в одну точку закрутило ряд казалось несвязанных событийных обрывков. Вы знали, что постановкой «Евровидения» в Киеве занимался Евгений Викторович Лавренчук? И эта новость повлекла за собой слова, слова, слова. И всё какие-то неискренние, с двойным дном, с дипломатической полуулыбкой, за которой пусть не скептицизм или оскомина, но всегда неприятный холодок по хребту. «Я, конечно, рада…», «я, конечно, поздравляю…», «я, конечно, думаю, что это здорово…» — конечно, конечно, конечно, — так подсознательно пыталась окончить разговор, поставить точку. Но всё дальше увязала в словах. Я не хочу говорить про Украину. Я не хочу говорить о политике. Я не хочу говорить о войне. Конечно!

«Никаких националистов и бендеровцев в Украине нет. (…) Людей жалко было бы, а бендеровцев каких-то там — нет…»

Замолчите! Я не хочу этого видеть. Я могу, сохраняя вежливый тон, написать в ответ: «Возможно, Вы правы», только вся моя искренность будет сосредоточена в обязательно следующем за этими словами «но». Потому что я родилась в этой стране. Меня учила та школа, где главной мыслью программы уроков истории было — «Россия никогда ни на кого не нападала!», «Россия никогда не вела захватнических войн!», «Россия никогда не была колонизатором!». Моя страна всегда защищалась. Мой народ всегда оборонялся. Нам никогда не нужно было чужого, мы только защищали своё. Меня моя мама добру учила, а не в армию зла готовила. Я хочу окончить разговор.

Вот, что со мной недавно случилось. Я переживала. Не могла выбросить из головы. «Людей жалко было бы, а бендеровцев каких-то там — нет…». И жизнь подбрасывает «Пикник» — спектакль в «Скоморохе» по пьесе Фернандо Аррабаля, спектакль о войне в жанре театра абсурда.

Помните, в фильме «Кин-дза-дза!» есть прекрасный эпизод, когда земляне дядя Толя и Скрипач Гедеван Александрович, попавшие на другую планету, пытаются понять, на чем основана местная иерархия. На вопрос, в чем отличие чатлан от пацаков, местный просто тыкает каким-то приборчиком в ладошки, и на устройстве загораются либо оранжевые, либо зеленые лампочки. Непонятливые земляне, пытаются выяснить, чатлане и пацаки — это классы, расы, национальности? Но всё не то. «Тогда чем они отличаются?!» На что местный, глядя на пришельцев как на идиотов, отвечает: «ты — дальтоник? Оранжевый от зеленого отличить не можешь?». Обожаю этот момент.

8831583

Вчера после спектакля вспоминала этот эпизод и ясно понимала, что это про наши земные войны, весь абсурд которых могут увидеть, наверное, только инопланетяне. Пришельцы, никогда не воспитывавшиеся земными родителями, не учившиеся в земных школах, не смотревшие земного телевизора и не читавшие земных газет, не слышавшие земных генералов. И это казалось немыслимым, невозможным в нашей реальной жизни, а вот поди ж ты, — сделали, сумели, сотворили. В своём спектакле Сергею Иванникову было дано совершить невозможное и единственно действенное — он заставил зрителей стать инопланетянами, смотреть спектакль глазами пришельцев, воспринимать действие на сцене разумом, не знающим деления на стороны. Вы когда-нибудь ощущали кожей объективность? И я думала, что такого чувства не существует.

Спектакль и выстроен, как приближение откуда-то из глубин Вселенной к небольшой планете, когда сначала возникает завораживающий шар, зависший в бесконечной черной пустоте. Он восхищает, от взгляда на него накрывает волной торжественности и величия. Это строгая, совершенная своей лаконичностью и абстрактностью красота. Но вы несетесь на нее с космической скоростью и вот уже можете разглядеть очертания материков, темные прочерки рек, световые пятна городов. Вы приземляетесь.

Вот как начинается «Пикник»: из непроницаемой черноты вдруг вспыхивает сверкающая белизной точка. Точка пульсирует, живет, дышит, с каждым вдохом расширяясь, и уже различаешь кисти рук в белых перчатках, вдох-выдох, там уже две пары рук, стянутые в один клубок, вдох-выдох, в руках возникает белый краешек платка, вдох-выдох, платок всё растягивается и вот уже постоянно движущийся белоснежный квадрат, из которого ловкие пальцы прямо в невесомости вылепливают голову старухи в старомодном кружевном чепце, вдох-выдох, и вот она уже вся материализуется в пространстве — телесная, нечеловечески гигантская, исполинская. Тётка-Война, приступает к сотворению очередной Игры: в жерло большой мясорубки направляется бесконечная лента, вместо фарша выплёвываются равные, похожие на восковые, болванки, из которых вылепливаются солдатики — игровые фишки; на следующем уровне игры мясорубка сменяется на станок, штампующий маленькие танки, — так слаженно работает конвейер, загляденье! Далее — могильные кресты. И снова пальцы невидимых иллюзионистов так грациозно танцуют в воздухе, что залюбуешься. Настолько всё точно, безошибочно, профессионально, что видна лишь красота, впечатляющая красота. Даже Старуха вдруг сознает себя художником, творцом. И мы, зрители, пока еще не вошли в околоземное пространство, наблюдаем картину с заоблачной высоты, и картина эта удивительна и прекрасна.

CN0A8241

А потом нас резко опрокидывают на землю. Мы, пришельцы, в одно мгновение оказываемся в зоне боевых действий. Мы, не знающие, где мы, с кем мы, в какой момент времени, в какой местности, вынуждены ориентироваться по обстоятельствам, для нас нет никакой предыстории и никакого послесловия тоже не будет. Объективность, как следствие чистоты сознания. Незапятнонности информацией. Я вижу солдата — там, откуда я родом, тоже бывают войны, я знаю, что такое солдат, но я не знаю, как, с кем, а, главное, за что сражается этот чужой для меня солдат. Я вынуждена восстанавливать логические связи по остаточным следам — по обрывку телефонного разговора с командиром, по воспоминаниям вдруг нагрянувших на войну навестить сына родителей солдатика, по действиям, совершаемым в связи с вторжением на семейный пикник вражеского неприятеля. По стерильной чистоте, и от того несуразности, речи. Диалоги, знаете, очищенные, дистиллированные, излишне литературны (нет, это не художественная классика, а напротив, какая-то уж очень графоманская литература), слова означают только то, что они означают согласно толковым словарям, никакого двойного дна, никаких «завитушек» и многозначительности, даже эмоциональная окраска придается только сообразно официальному значению слова — «бодры надо говорить бодрее, а веселы — веселее». Речь воспринимается как бедная, примитивная, диалоги — костлявы.

CN0A8134

Всё это настолько абсурдно для меня, настолько лишено здравого смысла, что вначале даже пытаюсь оправдать происходящее контузией или даже агонией попавшего под авиаудары бойца — родители, конечно же, не приехали на войну пообедать с сыном, они ему просто мерещатся, они — последствие черепно-мозговой травмы, они… стоп! Я мыслю, как гражданин своей планеты. Я объясняю то, что вижу, понятными мне категориями. Потому что бред в раненном мозге мне принять легче, чем совершенно абсурдное объяснение, предлагаемое самими участниками событий. Никто не ездит на войну, чтобы позавтракать в тихом семейном кругу. Потому что война — это ведь… ну это ведь Война, это ведь страшно, это ведь всеобщая беда, там ведь убивают. Война — это всегда крайне серьёзно. Как можно переживать от собственной грубости и невежливости, выразившейся в отсутствии убитых и раненных для медсестричек — что же, такие милые барышни зазря ползли в наши окопы? Как можно соблюдать этикеты при обращении с пленным, и заботиться о том, чтобы не причинить врагу каких-нибудь неудобств в связи с захватом в плен?

Но всё это не сон, не бред, это реальность. Только нам позволено увидеть её такой, какова она и есть: никто не знает, как воевать, солдатам не удосужились объяснить правила этой игры («а бомбы куда бросать? Скажите хотя бы назад или вперед?»), сидеть в окопах это по большей части скучно, раньше вроде было даже красиво — все воевали на лошадях в ярких мундирах, а сейчас и лошадей нет, недруг оказывается как две капли воды похожим на первого вояку (может, это для нас, пришельцев, все на одно лицо?) и точно так же, не знает, как воевать, куда бросать бомбы, убил ли он кого-то или нет…

Так почему вы воюете? Война — конфликт противоположностей, разве не так? Так. Тогда в чем ваша разница? «Ты — дальтоник? Зеленую форму от голубой отличить не можешь?». А-а-а-а….

А ведь другого объяснения нет. Нет другого оправдания для любой войны, кроме как разный цвет формы. И суть только в том, готовы мы принимать это оправдание, или смеяться над ним как над абсурдным. И наша боль и горе — мы принимаем. Корявость диалогов перестает быть неловкостью драматурга: слова должны быть однозначными. Войны возможны из-за многозначности слов. С детства нас мамы учат, что убивать людей нельзя. Эти простые истины натянуты в нашем сознании лазерными лучами сигнализации, и случись кому-то призывать нас убивать людей, сирена разорвет череп, врубятся красные лампы «Стоп!». Нас воспитывают хорошими людьми. Никого не учат, что убивать людей, — это добро. Но дело в словах. Всё дело в словах. Когда призывают на войну, не говорят, что солдаты будут убивать людей. Они идут уничтожать противника, неприятеля, врага. Эти формулировки проскальзывают между датчиками нравственной сигнализации. Людей убивать нельзя. Но вы не убиваете людей, вы уничтожаете противника. Нельзя бомбить людские дома. Мы не бомбим дома людей, мы наносим точечные авиаудары. «Людей жалко было бы, а бендеровцев каких-то там — нет…».

После осознания этой трагедии, когда вдруг повисает горькая пауза, — тогда уже нечего сказать и остается лишь в молчании покинуть планету, на первый взгляд показавшуюся такой далёкой и необъяснимой, а теперь уже очевидно столь схожей с нашим миром. Режиссер будто стремительно выдергивает зрителя обратно на космическую высоту: куклы-персонажи, предметы обстановки, посуда и блюда со стола начинают плавно один за другим подниматься над поверхностью земли и уплывать куда-то в горизонт, которого в непроницаемой черноте тоже нет. Как строчки текста про далёкую-далёкую галактику из лукасовской эпопеи.

davnym-davno_v_dalekoy-dalekoy_galaktike

Накрывает. Накрывает осознанием, что это всё — человечки, детская коляска, патифон, тарелки с фруктами и вазочки с салфетками, — атомы той бесконечной ленты, которую в самом начале отправляла в жерло мясорубки Великанша в старомодном чепце. Повседневная жизнь со всеми её бытовыми мелочами вдруг складывается в одну красную тесьму, чтобы после вновь быть нарезанной на солдатиков-болванчиков, танчики и могильные крестики с памятными венками. Спектакль оказался закольцованным, а потому ужасающим своей бесконечностью и безвыходностью.

И случилось ещё потрясение в тот вечер: спектакль завершился, артисты-кукловоды поднялись из-за ширмы с открытыми лицами — вся труппа, — посмотрели в молчании на зрительный зал и так же бесшумно покинули сцену. Всё. Больше не вышли. Не вошли, как это делается в «Скоморохе», через зрительный зал, чтобы оказаться на сцене для традиционных поклонов по эту сторону прозрачного экрана (он в спектакле позволяет добиться полной невидимости кукловодов). Такой растерянности среди зрителей я никогда не видела — кажется, зал просто запаниковал от того, что не успел встать, чтобы устроить заслуженную овацию. Ощущение упущенного момента. Люди расходились в молчании и в каком-то даже недоумении. И это были самые правильные эмоции после такого спектакля — война должна вызывать недоумение.
P.S. Фотографии взяты с сайта театра Скоморох и из источников Интернета (ссылка 1, ссылка 2).

Добавить комментарий