Мой сон в летнюю ночь

Я пишу, и вы пишете вместе со мной. Я смотрю, и вы смотрите вместе со мной. Я сплю, и вы спите вместе со мной. Так начинается мой спектакль. Я сочиняю, и вы сочиняете вместе со мной. Так начинается мой спектакль о любви. Я скольжу по строчкам, и вы скользите по строчкам вместе со мной. Так начинается мой спектакль о любви, которой не было. Спектакль о любви, в котором не говорится, не пишется, не думается о любви, но всё же где-то вскользь, на границе между сном и явью допускается любовь.

Я вспоминаю свой сон. Еще мгновение назад, еще не открыв глаза, но уже пробудившись, помнила, ощущала мой сон, жила в нем и принимала его реальность, но вот теперь – секунда-секунда – скорее, скорее облечь в слова, зафиксировать, и я мысленно проговариваю. Красный ствол дерева (разве это красный?.. потом! сейчас просто зафиксировать), похожий на освежеванный бычий хвост (лукавлю), разрезающий вертикалью пространство строго на две равные половины, инверсия цвета – то, что красное, – бело, то, что белое, – красно, два зеркальных ромба – внизу, заполненный водой, и отражающий его в густой глянцевой черноте верхний. И омерзительно пластилиновый желтый под ногами. Две половины. Тошнотворная симметрия. Говорят, что людей с симметричными лицами подсознательно считают красивыми. Может, страшно красивыми. Не по-человечески. Может, симметрия – качество богов? Идеальная симметрия (боже, к чему я леплю это нелепое – леплю нелепое – «идеальная», сама симметрия и есть идеал) невыносима, видеть её – значит, утратить чувство реальности, бродить по зеркальным лабиринтам, с каждым поворотом более и более погружаясь в панику. Разбить. Тянет разбить. Может, об этом нельзя говорить вслух? Что если непереносимость симметрии – признак психического расстройства? Нельзя, чтобы другие узнали. Но мучает, истязает. Хочу качнуть столб. Перевернуть вместе с накрученными на него шайбами-ромбами. Перевернуть безумных размеров детскую песочницу, прикрытую от дождя «грибком». Перевернуть, как песочные часы. И смотреть, как тонкой струйкой в нижнюю, бывшую верхней, чашу посыплется вода, отмеряя время. Вода не сыплется. Не может стать тонкой струйкой, покуда нет стеклянной воронки. Но я сплю, а вы спите вместе со мной. Для меня возможно, и для вас возможно вместе со мной.  

Древо. В моем сне то самое Древо. Ствол красного цвета, того нехорошего оттенка, который превращает дерево в пластик, природное – в поделку, а живое – в анимационное. Прямой ствол вырастает из центра нижнего ромба, заполненного водой, и пробивает ромб верхний, словно нанизывает на себя крепежную шайбу, поддерживающую невидимую раскидистую крону. Только там, где в лаковой черной поверхности верхнего ромба прямые контуры ствола преломляются, изгибаются, обращаясь языками пламени, только там вдруг исчезает мучительная симметрия, глаза находят спасение в хаосе огня. Древо. Есть ли мифология, не знающая образ древесного ствола, связывающего лестницей миры земной и небесный? В моем сне я не желаю видеть такие ставшие привычными аллюзии на библейское Древо познания. Просто не желаю. Моё дерево да обратится в Иггдрасиль, связывающий миры в скандинавской мифологии, у корней которого бьет источник Урд, охраняемый прошлым, настоящим и будущим. И пусть нам, девочкам, не следует об этом думать, – но то наяву, не здесь, – улыбаюсь от внезапно вспомнившейся загадки о том, считается ли лифт, на котором поднимается держащий молот Тор, поднявшим молот? Мой сон не логичен. А вы спите вместе со мной. В моём сне красноствольное дерево да обратиться в дуб зеленый, что произрастает в сказочной стране Лукоморье. И днем, и ночью кот учёный несет земным людям истины Верхнего мира. Разве не Древо познания? В моём сне пробившее черный свод дерево да обратится в бобовый стебель, по которому герой старой английской сказки взбирался в Страну великанов. Но должно же быть в моём сне что-то английское, а иначе где же тут Шекспир? Шекспир, который спит, и мы спим вместе с ним. Каким бы не обратилось приснившееся мне дерево, оно будет проводником, несущим что-то сверху, какое-то первобытное знание, истинное чувствование. Ну да-да, конечно, любовь. Всякая проходящая по близости, да наденет алое платье, да намочит его водой до прозрачности, да откинет небрежно волосы, да засмеётся заливисто, да заревет по-дурному, да влюбится в ослиную голову. Древо познания любви, или, по Библии, греха?     

Свет. В моем сне чудной свет. Знаете, как выглядит слияние мужского и женского? Горный Алтай. Если двигаться от острова Пафос с его храмом в сторону Чемальской ГЭС по козьей тропе в горах, то там, с высоты, вам обязательно покажут место, где река Чемал впадает в Катунь. И вы увидите границу. Отчетливую границу между двумя водами. Воды Чемала, впадая притоком, будто откусывают край от Катуни, оставляя полукруглую щербину. Отчетливо видны «следы зубов». Кажется, будто просто тень от ближайшей горы легла на место слияния двух рек. Но нет. Вам, конечно, объяснят, что эта «тень» никак не зависит от положения солнца, и случись вам оказаться на козьей тропке на рассвете или на закате, снова увидите четкую границу на водной поверхности. Всё дело в цвете воды. Темные, прозрачные воды Чемала вторгаются в светлые, белесые от меловых отложений воды Катуни. В своем устье Чемал врезается клином, будто отхватывая кусок. И появляется та самая видимая взгляду граница. Но фокус: воды сливаются, перемешиваются, вращаются. И нет меж ними границы. Она существует только на поверхности воды… или на поверхности хрусталика? Разве не так выглядит любовь между мужчиной и женщиной? Мужская река вгрызается в женскую, нарушает ровную линию берега, яростно бросая самое себя в чужое русло. Но цвет… Цвет воды сохраняется всего в нескольких метрах от устья притока, а дальше Катунь продолжает свое движение всё такая же мутно-белая, будто и не было темных вод Чемала. Разве что полноводнее стала. Так женская любовь не меняет своей природы, а только принимает-принимает-принимает, приобретая объем, силу, становясь спокойнее, меньше реагируя буйным бурлением на каждый подводный камень. В моем спектакле такой свет. Густой и белесый вихрями закручивается вокруг Титании, прямыми холодными лучами бьет из-за спины Оберона. Видна граница, четкая, постоянная. Но у света нет границ. В моем спектакле Оберон и Титания физически не движимы – к чему делать шаги навстречу, если пространства не существует для богов? Сближение их, убегание, объятия и отталкивание, – я узнаю по движению световых волн, вечно сливающихся и вечно сохраняющих видимую границу. Так невозможно? Но я сплю, а вы спите вместе со мной.

Перкуссия. В моём сне нет места музыке. Музыке, слышимой ухом. Музыке концертных залов. Я сплю, и вы спите вместе со мной. В моём сне музыка от пальцев, танцующих по барабанам. Кто-то же должен задавать спектаклю ритм! Тынь-тыги-тыги-дынь. Ритм-зада-ювам-ритм. Темп-беско-нечный-темп. Сплю-иты-тоже-спишь. Сон-это-только-сон. Слова Титании слетают с губ и скачут горошинами по столбикам звуков ударных. Она не повторяет бесконечно, за неё это делают удары о натянутую кожу. Перкусссс(на-вдо-хе)ссссия. Резкий выдох. Пауза. Долгое молчание. На одной ноте. Издалека врывается старое юрайхиповское «So dream on, dream on. Freedom comes with timeless sleep. Dream on, dream on. In the arms of night…». Кто-то не выключил мобильник. Но уместно. Я напеваю, и вы напеваете вместе со мной.

В моем сне нет людей. Я люблю людей, но в моём сне их нет. В моём сне только я, и, конечно, вы спите вместе со мной. Но в моём сне вас нет. В моём сне нет людей с их излишней подвижностью. Только духи. Духи не скрипят зубами, не портят мой сон хрустом суставов, не ломают призрачную неявь неровным цветом кожи. Мои духи – в масках, мои духи – зависают вниз головой как летучие мыши, мои духи, склоняясь над водой, не выгибают горбом спины. Мои духи бесхребетны, лишены скелета, а потому движения их упруги как у танцоров «анимэйшн». В моём сне не носят белых рубашек с дебильными галстуками цвета масляных розочек на торте. Я – в пылающе красном, и вы пылаете вместе со мной.  

А перед рассветом в моём сне пойдет снег. Может, с невидимой за черным глянцевым небом кроны дерева опадут белые цветы. Танцующие вокруг ствола духи замрут в изумлении. И в последний миг сна, перед самым пробуждением я вижу – мои влюбленные человечки обратились рыбками в аквариуме, ловящими ртами корм, падающий с их неба. А ствол Древа познания, тихонько жужжа и вибрируя, начинает испускать пузырьки. Аэрация. Мои аквариумные рыбки не сознают, что водят ритуальные хороводы вокруг компрессора, создающего вихри на водной глади, смешивая воду с атмосферным воздухом. Просто чувствуют, что пока эта штуковина жужжит, им легче живется. Я проснусь, и вы проснетесь вместе со мной. Я подумаю, может, и мы своими рыбьими мозгами не можем понять этого жизненно необходимого для нас процесса обогащения реальности кислородом-любовью, просто ощущаем, что дышится легче? И, как рыбка, через пять секунд забуду об этом. И вы забудете вместе со мной.    

Добавить комментарий