Дыши свободно. Бессонница. Декамерон, реж. В.Бутаков

Декамерон, фото
Несвоевременность – вечная драма. Чем глубже врастает в сознание спектакль В.Бутакова по мотивам Боккаччо «Декамерон» (и это удивительно – прорастает), тем чаще приходят на ум именно слова о несвоевременности, о преждевременности постановки. О преждевременности аллюзий, о несовременности проведенных параллелей.

Аллюзии, параллели… только написав слова, заметила, что удвоенная эль в них образует М – так похожую на жёлоб для хафпайпа, о котором, удивительно, и хотела написать. Очень интересно. Ну так вот про жёлоб – проведенныё автором спектакля (нет, конечно, это не Боккаччо) параллели между чумой, собиравшей человеческие жертвы по всей Европе, и современными информационными технологиями, электронными гаджетами, всемирными цифровыми сетями, поглощающими жителя сегодня, через образ Жнеца – это как два пика, между которыми скользит сознание при просмотре «Декамерона». Хафпайп – вид сноубординга, в котором спортсмен в специальном жёлобе-полутрубе, съезжая на доске по одному скату, по инерции въезжает на противоположный, и если импульс будет достаточной силы, то станет возможным вылет за край жёлоба и совершение кульбитов в свободном полёте. Пока земное притяжение вновь не вернет на склон, спуск по которому задаст импульс уже новому прыжку.

Так и сознание скатывается со скоростью с одного смыслового пика и по дуге должно взлетать на другой. Должно. А не получается. Потому что спуск не переходит в подъем. Слишком не соразмерные величины – не равна физическая смерть утере чувства реальности, не соприкасаются фигуры Джованни Боккаччо и Стива Джобса. Сознание, поднятое сюжетом, словами писателя эпохи Раннего Возрождения, на вершину размышлений о том, что дозволяет человеческой душе Смерть, отменяет ли она известную мораль и нравственность или, напротив, задает им весомость, натыкаясь в спектакле на видеоролик с интервью гуру современных технологий, и неизбежно сталкиваемое им с занятой пиковой точки, летит куда-то вниз, вниз, медленнее, медленнее, и замирает. Как ребенок, скатившийся с горы, — понимает, что всё уже завершилось, удовольствие осталось позади, весь смысл был именно, что в самом спуске, и теперь либо признавать, что катание закончилось и идти дальше в поисках иного развлечения – может, вон к той маленькой горке вдалеке, либо вновь взбираться на ту же гору. Две смысловые «горы» в постановке слишком далеки друг от друга, не соприкасаются в нижних точках, не образуют единой дуги. Нет буквы М, есть Л и потом еще может быть другая Л.

Несоразмерность. Пока ещё так. Не может быть равна физическая смерть уходу в виртуальную реальность. В постановке да, это, пожалуй, лучшая идея режиссера – Жнец, в момент смерти персонажа надевающий на глаза артисту или артистке массивные очки виртуальной реальности, как символ ухода из этого мира в иной – цифровой, вероятно, более яркий, более покладистый, более индивидуальный, мир, готовый существовать только для тебя. Очень красивое визуальное решение (впрочем, фигура Жнеца в исполнении Антона Черных и есть воплощение тёмной красоты спектакля), с правильным посылом, с правильной интонацией, мягко подталкивающей сознание к любопытству – а что же там, в той реальности, что в тех очках? Может, и нет там ничего, и очки, намертво охватывающие голову, только лишают человека возможности быть здесь, видеть этот мир, разрывают непроницаемой чернотой световые нити, связывающие сознание с внешним миром, лишают зрачки способности отражать. И всё же, всё же несоразмерность.

Нет в нас ощущения конечности, бесповоротности, невозможности возвращения от ухода в виртуальную реальность. Нет боязни не снять очки. Смерть – это всегда навсегда, без права отменить, изменить, исправить. Смерть – это всегда категорично, всегда окончательно и от того с невыносимой болью от осознания собственного бессилия. Погружение в гаджеты, запутывание в цифровых сетях, стирание границ между реальным и нереальным такого чувства не вызывает. Оно ощущается как обратимое, поправимое, подвластное воле. Может быть, пока еще. Пока ещё так ощущается. Как, возможно, когда-то, в пещерные времена воспринималась и физическая смерть – об этом говорят все мифы и легенды, в Аид можно было спуститься и в исключительных случаях вернуться. И как знать, может, через много-много лет, когда медицина или робототехника обеспечат человеку вечную телесную жизнь, уход в виртуальный мир заменит смерть физическую, превратится в форматирование диска сознания, после которого невозможно восстановление файлов личности. Тогда будет третье пришествие – появится миссия, который уйдет за границу реального и вернётся, снова доказав, что нет полной смерти для души, и значит, нет ничего отменяющего нравственность.

И где-то между этими временными точками, где-то на полпути к физическому бессмертию вдруг выровняются точки экстремума, заданные в спектакле Бутакова, сознание будет профессиональным сноубордистом летать между ними, время от времени вылетая за пределы жёлоба, кувыркаясь высоко над пиками, или больше – скаты буквы М замкнутся в огромное кольцо, позволяя сознанию выделывать мёртвые петли, в которых чем выше скорость перелёта от западной крайней точки к восточной, тем надежнее удерживает центробежная сила. А пока слишком рано, пока лицом в сугроб.

Слишком мелки попытки представить сюжеты, рассказанные героями «Декамерона», укрывшимися за толстыми стенами от выкашивающей человечество болезни, посредством современных видов искусства, современных явлений культуры. Само по себе сравнение попытки семи просвещенных аристократов уйти от неизбежности, поиграть с судьбой, и если уж не обмануть смерть, то хотя бы ощутить всю полноту жизни перед уходом, с современными людьми, пытающимися ограничить информационное влияние, сознательно отказывающимися от телевизоров, телефонов, интернета, – слишком неравноценное. Несмотря на то, что как для тех, так и для других усилия тщетны: Жнец и в образе чумы и в «оцифрованном» виде проходит сквозь любые стены, неостановимо собирает свои жертвы.

Самым ярким образом высвечивает несоразмерность сцена разговора Памфило (Владимир Хворонов) с Дионео (Олег Стрелец), в которой переплетены новелла Боккаччо о «чпокающих» крестьянку католических монахах и журналистский репортаж о скандальной постановке Кулябина «Тангейзер». Параллели очевидны – хорошие иллюстрации к лицемерию духовенства (или сочувствующих лиц), к религиозности как ширме для бездуховности что тогда, что сейчас, о неистребимости тартюфов. Но плохо. Топорно сделано. Переходы, связи слишком поверхностны, нет соприкосновения на уровне ощущений. Сами артисты не верят, что это равнозначные истории. Косноязычие, с которым озвучен текст классического произведения, со всеми его «ну», «там», «вся такая», «чпокнул», никак не уравнивает сюжет о двуличных священниках с новостью об очередном скандале о посягательстве на свободу художника, рассказанной безэмоционально, исключительно в информационных целях. Всё-таки если есть необходимость что-либо уравнять, вытягивайте низкое до уровня высокого, а не наоборот, иначе неизбежно опуститесь и сами. Лучше режиссера, кажется, это чувствуют сами исполнители, потому и застревают гоп-слова в горле у Владимира Хворонова, потому и скатывается в кривляние Олег Стрелец.

Как-то неловко ощущают себя в спектакле и другие исполнители. И каждый пытается приспособить своего персонажа, наполнить его самостоятельно, коль уж этим не озадачивается режиссер (кажется, с головой ушедший в видеоарт). Получается странно, хоть и закономерно: артисты, которым довелось соприкасаться с Евгением Лавренчуком, ощутить его стиль, метод, да просто попасть под его обаяние, — приживаются в спектакле лучше. Удивительно красива Ольга Никитина, царственна, благосклонно позволяющая нам думать, что ей уже двадцать восемь. Демонически хороша Светлана Гарбар – невероятная смесь силы и боли. Игорь Савиных – оживший карточный Джокер, королевский Шут, с готовностью берущийся выполнить невыполнимое: «Нарисуй мне картину, каких еще не было!», — и он с готовностью и усердием берется за выполнение задания, хотя прекрасно знает, что невозможно (Шут – всегда мудрец, иначе он мёртвый шут) – всё искусство нынче лишь «перепевы перепевов», зная, что о результате в конечном итоге никто не спросит – «умру либо я, либо раджа, либо осёл».

Другие – Мария Суворова, Владимир Хворонов, Ольга Ульяновская и Дмитрий Гомзяков пытаются проживать, сострадать своим персонажам, двое последних в этом даже преуспевают, чем разрывают постановку окончательно. Сюжет о жертве во имя любви, воплощенный Ольгой Ульяновской и Дмитрием Гомзяковым, неправильно хорош. Настолько хорош, что заставляет сомневаться в правильности и уместности остального. Может, это и единственно правильно – любовь выше смерти, а сами герои оказываются ближе к духу «Декамерона», чем все умозаключения и игры разума со Стивом Джобсом вместе взятые.

Вот и выходит, что нет высоты вне текста Боккаччо. Может, только пока.

Фото Данила Шостака взято отсюда: https://vk.com/adaptaciya_tuz