Дыши свободно. Бессонница. Июль.

И вот случается «Июль», в котором мёда нет.

Концерт симфонического оркестра. Зрительный зал. Зритель в первом ряду слегка наклоняется к соседу и тихо шепчет: «Простите, это не вы сейчас сказали слово «б…дь»?». Сосед недовольно шипит в ответ. Зритель, ещё раз извинившись, наклоняется к другому соседу: «Простите, это не Вы сейчас сказали слово «б…дь»?». Сосед: «Нет!». Тогда зритель оборачивается и шепотом спрашивает у сидящих позади него: «Простите, это не Вы сказали слово «б…дь»?». Те отрицательно мотают головами. Зритель разворачивается обратно и успокоено произносит: «Значит, музыкой навеяло».

Концертное исполнение для голоса и фортепиано. По радио. Да, именно. Тесная студия звукозаписи. Приглашенная профессиональная актриса начитывает аудиокнигу. Она предупреждена – текст полон нецензурной лексики, грубого мата, омерзительных сцен жестокости, убийств с расчленением и каннибализмом, но она – профи, она умеет отстраняться, это её работа – превращать буквы в звуки. И она строга и прекрасна. Её речь – речь концертмейстера, поставленным голосом с высоты всех семи позвонков вытянутой шеи объявляющего очередной этюд, симфонию, кантату. Она научена произносить слово из трех букв так, будто это фамилия великого китайского композитора, да-да, мальчик – композитора! и смешон здесь только ты, если не знаешь классики.

В её исполнении склоняемое Вырыпаевым на все лады г…но со всеми производными от него прилагательными и наречиями звучит удивительно музыкально. Будто ей не известно, что сии термины обозначают. Как в историческом анекдоте, когда ещё плохо владеющей русским языком будущей Екатерине Второй учитель объяснял, что начертанное на заборе простыми мужиками слово – есть повелительное наклонение глагола «ховать», то есть прятать. Просторечие и мат никак не способны повредить её высокому происхождению, запятнать безупречное воспитание, умалить блестящую образованность. Слишком велика пропасть. Кажется…

Она и читает, читает. Будто рассказывает сказку маленьким радиослушателям. И не было бы ничего более унылого и монотонного, если бы сохранялась эмоция, если бы шутка затянулась до финала пьесы. Но невозможно. Потому что в слове – магия, в слове – ритуал. Заклятья и проклятья – в словах. В звуках. В звуковых волнах, давящих на кору мозга. Сочетания звуков – код, шифр, комбинация. Участки мозга – клавиши, на которые давят звуки-пальцы, слово – аккорд, фраза – мотив… Скользя глазами по строкам пьесы, озвучивая письменный текст – вслух или мысленно, она позволяет автору вторгаться в её голову, в её сознание, играть на нервных клавишах. Слово – заклинание, оно околдовывает, завораживает, зачаровывает – такие добрые и светлые волшебные слова, под которыми по сути всегда лишение воли, изменение самости объекта колдовства. Отношения писатель-читатель через слово – всегда ведут к превращению последнего помимо или даже против его воли, к обращению в более сильное (литература) или слабое (чтиво) существо. Невозможно начать читать книгу и закончить её прочтение одним и тем же, одной и той же. Всегда так – начинаешь читать, будучи «Нелли с фамилией, начинающейся на Д», а к финалу странным образом оказываешься «Жанной из чужого детства М.». Всегда. В этом магия нашего мнящего себя лишенным волшебства мира.

Вот и она оказывается жертвой. Лёгкой добычей. Она сама идёт в руки-лапы писателя – привычно омузыкаливает изначально лишенную гармонии речь, переводит её на своё язык, поднимает на свой уровень, вынимает из грязи и начищает до блеска. Как-то незаметно её глаза начинают вгрызаться в строки на листе, настороженно взлетают ресницы, всё лицо её выражает удивление, сомнение, недоверие, — что так не вяжется с ровным спокойным тоном речи. Пока еще некстати появляющийся её личный интерес не заметен для слушателя, но уже очевиден для зрителя. А дальше её сознание не выдерживает, лопается с хрустом – меняются интонации, голос сохраняет ровную линию только гигантскими усилиями и постоянным контролем с её стороны, горло сушит от солёных описаний кровавых сцен. Она уже другая, уже не полностью Наталья Г., а с примесью вырыпаева.

Вначале было Слово. И это слово – Слово. Сло-во. Как красиво, мягко. Как приятно покатывается во рту, похожее на шар. Слово – что-то от ловца, слона и снов… Ловец слоновьих снов… волоком ловит олово… Приятно покатать на языке. Слово. И лишь потом – разговор, говор, го-вор. Те же две О, но не катится, не шар, шипами врезается. Сплошь углами стучит. Ггггг – угол, угол, гнут, горбом. Раскатистая Рррр рычит, раз-раз-раз. Вввв волевая, взрывная, вектором устремленная. Шипованная покрышка на колесе-Слове – вот что такое Говор. Раз-говор, у-говор, за-говор, на-говор, с-говор, при-говор. Слово – элементаль. Говор – производное. Падает занавес – поговорить, поговорить, поговорить, поговорить, — с занавеса по её коже – поговорить, поговорить, поговорить. Ложное ощущение – там, где автор дает Слово, читатель видит (ждет увидеть, а потому видит) приглашение к разГовору. Слово-ключ открывает доступ к чужому сознанию, беззащитному.

Когда из её речи пропадает мат? А ведь он пропадает! Так мы читаем книги: сначала дословно, натыкаясь и ударяясь о слова, которые в нас самих отсутствуют, нам чужды, не свойственны, спотыкаясь; а дальше – мы перестаём их видеть, видим только то, что уже есть в нас самих. Не сознательно пропускаем, а именно что не видим, по инерции пролетаем взглядом. Книга будто начинает говорить с нами нашими же словами! Вот и она перестаёт начитывать данный ей, как профессионалу, текст. Она впускает его внутрь, в свой мозг и/или душу (одно и то же должно быть), и текст расцветает, льётся потоком, в котором отдельные слова утрачивают свою значимость, уже не важно содержание, смысл текста. Есть только её мимика, её глаза, блестящие от сострадания, её вспотевший лоб, — всё то, что для стороннего наблюдателя восполняет сглатываемые ею слова.

К финалу уже она распластана на бескрайней поверхности стола, блюдом, поданным автору-писателю, готовой на всё – «действительно на всё». И это так страшно, так пугает, что до омерзения.

А позади неё Другая. Музыкант. Она защищена своей музыкой, как Магнито защищен шлемом от проникновений в мысли Чарльза Ксавье. Та, Другая, знай себе наигрывает знакомые сонаты, иногда отлучаясь и подменяя себя полифонией сотового телефона. Наверное, и она уже давно не полностью Мария М., а уже немножко бетховенмоцартшопенова. Должно быть так.