Дыши свободно. Часть III: Бессонница. Томский ТЮЗ.

Странно сознавать, что до сих пор живет Театр НОВОГО зрителя. Так только в России: стоит переименовать милицию в полицию, и сами собой исчезают многие проблемы? Власть слова. Магия слова. То, что несколько лет назад было представлено в Томске Евгением Лавренчуком под маркой ТТNZ, – «Ночное биеннале» (да-да, теперь-то мы знаем, что правильно говорить «ночная», но тогда это было поддевкой провинциальному театру), в ходе которого публике представили два «некассовых» авторских, очень сложных спектакля – «Страсти по Беккету: В ожидании Годо» и «Отцы и дети: Обыкновенный фашизм», в оформлении мастер-классов, инсталляций, перформансов и прочих до того невиданных зрелищ, — отныне названо творческим проектом артистов ТЮЗа «Дыши свободно».

И чудо: никого не смущает, не возмущает, не эпатирует. Возможно, просто не знают, не слышат, не обращают внимания. Но скорее, не тот масштаб. Последние дельфины – артисты, всё еще зараженные идеей нового, авторского, ищущего театра, пытаются выплыть на поверхность, глотнуть кислорода. Очень редко. Пусть их. Не страшно. Даже не смущает название «Дыши свободно» — неприкрытый плевок в адрес репертуара театра, пыльного, душного, наполненного трупным ядом.

На этот раз в ТЮЗе бессонничали: в тёмных залах театра бродили неспящие в ночных рубашках и колпаках, неся в руках свечи. Отчего-то трагично, траурно, мрачно. Не бессонница – вынужденное бдение. Атмосфера не та. Слишком навязанная тишина – будто всех пришедших принуждают надеть скорбные маски у постели умирающего. Атмосфера прощания. Не то. Но возможно, в этом своеобразный «чёрный юмор»: бессонница на поверку оказалась вынужденным бодрствованием у смертного одра, а представленные пьесы – «Убийца» А.Молчанова, вырыпаевский «Июль» — исповедь маньяка, «Декамерон», действие которого разворачивается во время эпидемии чумы, – обращаются чем-то мало связанным со смертью. Общая тема – всё есть не то, чем кажется; слово – только формула, только ритуал, за которым шлейф невысказанного…

Первым был эскиз, скорее, читка пьесы Александра Молчанова «Убийца», оформленная Дмитрием Гомзяковым. Перевернутый Малый зал театра: зрители рассаживаются там, где обыкновенно располагается сцена, артисты – Кирилл Фриц, Ольга Райх, Владимир Хворонов и Елена Ильина – на ступенях амфитеатра. Читают пьесу. Просто читают. Очень просто. Слишком просто. Просто до пустоты.

Вот даже и сказать не о чем, настолько всё однослойно и без потаённых смыслов. История 19-летнего мальчика, проигравшегося в карты и не сумевшего расплатиться с долгами. Взамен ему предлагается разыскать другого должника, получить с него всю сумму либо, в случае отказа, убить. И всё у этого мальчика складывается самым щадящим психику образом, как-то «само собой», в чем он усматривает некое божественное проведение и великое свое предназначение. 19-летний мальчик, совсем-пресовсем мальчик: он не желает сесть и подумать своей башкой, что всё, что он принимает за божий дар, на самом деле оказывается поступками окружающих его взрослых людей. Его поступки – проигрыш в карты (и это не преферанс или, на худой конец, покер, а банальное «очко» или как его по-пацански называют в пьесе – «сека»), поездка к матери за деньгами, разыгрывание глупого спектакля с представлением случайной попутчицы своей невестой, ну и постоянные убегания от избиения более физически развитыми самцами. Это всё, на что он собственно способен. Крайне инфантильный субъект. Но отчего-то – романтический герой.

Всё, что он по своей простоте (что, как известно, хуже воровства) наворотил, вынуждены разгребать старшие – его мать, выплачивающая за него долги (а деньги она дает фактически на свадьбу, то есть и женитьба сына, предполагается, финансово будет обеспечиваться родителями); родители того парня, которого должен был пырнуть ножом наш «лирический герой», продавшие мотоцикл, чтобы также рассчитаться с долгами сына (очевидно такого же инфантильного мальчика), даже Оксана – девушка «кредитора» Секи, отправленная соглядатаем с нашим мальчиком, — именно она и деньги выпрашивает, и полученный долг в сохранности довозит, да даже примитивно – попутку на дороге ловит, пока главный герой «трогательно» вспоминает детские игры «в ножички».

Тошнит от этой его приторно сладкой «трогательности», от примитивных до оскомины размышлений о Боге, смысле жизни, предназначении, судьбе. Всё как-то натужно; попытки философского рассуждения в сочинении пятиклассника. И постоянные мысли о своей смерти, после которой, конечно же, все будут жалеть, что не ценили его, такого глубокого и страдающего, при жизни. Трогательно для ребенка, но глупо и пошло для почти 20-тилетнего мужчины. Только сцена в бане – живая. Потому что ну какие, к чертям, в бане философствования? Окончательная и бесповоротная пошлость обнаруживается в финале, когда герой совершает Поступок – в последний момент снимает с уходящего в неизвестном направлении автобуса любимую девушку. Как в кино. В очень плохом кино для домохозяек. Сидят потом рядышком, музыку «как бы непопсовую» слушают, титров из-за горизонта ждут.

Но то, что в фильмах выдается за сверхромантичность, — оказывается хождением по самому простому пути. Чего проще побежать на вокзал? Но подаётся это под соусом Поступка, Выбора, Деяния, не совершив который герой лишается всего, какой там – Любви Всей Жизни! Серьёзно? Просто не догони он её на вокзале, ему пришлось бы покрутиться – поискать знакомых или как-то получить адрес в институте (или где она там училась?), да хотя бы просто поискать в соц.сетях. А главное, — подумать, что он может ей предложить, и понять, что ни-че-го. Но это как-то не романтично, и без Божьего замысла… А так ему не надо, потому как через месяц окажется, что им не о чем говорить, он для неё слишком «юн», расстанутся, и кого винить? Себя? Ну уж нет! Лучше Божье проведение.

В целом, обыкновенная юношеская чепуха. Единственное, что оправдывает время на эту пьесу, — слёзы Кирилла Фрица. Он отчего-то плачет, и это подкупает. Если спектакль таки будет поставлен, смотреть его будут ровно столько, сколько Кирилл будет плакать. Что-то не так с этим миром: раньше мужчины не могли смотреть, как женщина плачет, а теперь…