Про сову

sova
Посвящается Гесеру, неосмотрительно сказавшему, что мне «нужно книжки писать», о чем сейчас и пожалеет….
1.
- Сова Еремей! Сова Еремей! Да просыпайся же!
Каждое утро одно и то же. Еремей не спешил открывать глаза. Ничего нового перед ними все равно не будет. Опять эти чокнутые белки. Опять будут выяснять, чья очередь сегодня делать доклад. И опять будут докладывать одновременно. Надоело. Но приходится терпеть. А как иначе, если ты самый умный в этом лесу? Будь добр помогать менее умным жителям.
Да, Еремей был самым умным в этом лесу. Потому что он был сова. То есть сам себя-то он называл гордо Неясыть, но был просто сова. По крайней мере, так гласила табличка на клетке в зоопарке, где Еремей жил раньше. Хотя обычной совой его назвать было нельзя – совой-то он, по правде говоря, был довольно странной. Он спал ночью. А при солнечном свете уснуть, как не старался, не мог. От этого и были в его жизни все беды. Да и в лесу он оказался тоже из-за этого.
Сторож зоопарка Петрович никак не желал признавать Еремея птицей дневной и приходил по ночам «поговорить по душам». Петрович садился на скамейку перед еремеевой клеткой и рассказывал о своей, т.е. человеческой, жизни. Еремей был очень любознательной и, вероятно, вежливой птицей, поэтому всячески старался не уснуть. Он таращил глаза и иногда хлопал себя крыльями. «Вот вроде тварь безмозглая, а все понимаешь!» — отзывался на это Петрович, принимая повадки Еремея за выражение сочувствия к жизненным неурядицам зоопаркового сторожа.
Ночи напролет набирался Еремей житейской мудрости, а днем по привычке продолжал бодрствовать. После недели, а может и больше, такой бессонницы Еремей однажды в полдень свалился с ветки и впал в бессознательное состояние. Сначала до него еще долетали крики детей: «Мама, мама, там сова сдохла!». Он пытался открыть глаза, показать, что вовсе и не сдох. Но минуту спустя крики смолкли, а сам Еремей уже беспробудно дрых.
Что было дальше, Еремей помнил смутно. Временами он просыпался, оглядывался, понимал, что находится не в своей клетке, слышал незнакомые слова вроде «вклинику», «кветеринару», «карантин» и такое знакомое, сладкое слово «усыпить». «Не надо меня усыплять, — думал Еремей, — я сейчас сам усну», и снова впадал в спячку. Но в один прекрасный (хотя Еремей очень сомневался в его прекрасности) день он, наконец, выспался. Еще не открыв глаза, Еремей понял, что что-то не так. Он не услышал привычных голосов! «Если я проснулся, значит, сейчас светло, — быстро сообразил Еремей, — а если сейчас светло, то в зоопарке должны быть люди! Одно из двух: либо сегодня санитарный день, либо это не зоопарк». Еремей открыл глаза, очень надеясь на первое, но надежды не оправдались. Это был не зоопарк! Даже после того, как сова трижды закрыл и открыл глаза, все вокруг не стало зоопарком. Еремей уныло поднялся и потопал (про то, что он может полететь, за время, проведенное в клетке, как-то позабылось).
Так и оказался Еремей, зоопарковая сова, или как он сам себя гордо называл – Неясыть, в лесу. Еще много раз после Еремей пытался понять, что же произошло, пока он спал. Но, хоть он и был «самым умным в этом лесу», подходящего объяснения не нашел. После его появления в лесу произошло множество событий, самым значительным из которых было одно: жители леса узнали, что Еремей – СОВА! Слух о появлении в самом заурядном лесу настоящей СОВЫ быстро разлетелся по округе, и уже к вечеру Еремею
объяснили, что он – «самый умный в нашем лесу, а потому будь добр помогать менее умным жителям».
С тех пор Еремей жил в дупле Центрального дерева леса, каждое утро выслушивал доклад белок о происшествиях, уже случившихся и обязательно, по мнению белок, случащихся в скорейшем времени, и решал чужие проблемы. Оказалось, что ночные рассказы Петровича и разговоры посетителей зоопарка, крайне способствуют утверждению Еремея в качестве «самого умного в этом лесу». Еремей давно понял, что нет неразрешимых проблем, к любому самому запутанному делу можно подобрать объяснение, вспомнив слова людей у птичьих вольер. А память у Еремея была, дай бог каждому!

2.
- Сова Еремей! Сова Еремей! Да просыпайся же! – не унимались белки.
- Чур, я сегодня первый докладываю.
- Ты вчера первый докладывал, сегодня моя очередь!
- А ты позавчера и позапозавчера, поэтому я могу два дня первым докладывать!
Ну, вот опять. И так каждое утро. Нет, это уже становилось ровным счетом невыносимо. Еремей резко открыл глаза.
- Замолчите оба!
Теперь картинка стала еще более удручающей: белки толкались и пихали друг друга безмолвно.
- Ты докладывай, — указал Еремей на одного из белок, того, что правее.
И снова ошибся. Как и каждое утро, это вызвало еще более мощный гул и скоростное мельтешение.
- Ну он же вчера первым докладывал! А я уже целую неделю первым не докладывал!
- А зато я лучше докладываю! А ты не умеешь докладывать!
- Это я не умею? Да я еще получше тебя докладываю! Я сразу все докладываю, а после тебя еще додокладывать приходится!
В который раз Еремей подумал, что следует уже установить строгую очередность. И в который раз понял всю безнадежность идеи: чтобы установить очередность, нужно белок хотя бы различать. А если они все одинаковые?! Ну не рисовать же им на лбу крестики в самом деле. «Так что думай, Еремей, думай, а пока терпи…».
- А разбирайтесь сами. Когда договоритесь, позовете.
С этими словами Еремей отвернулся. И тут произошло невообразимое – белки разом смолкли. Еремей, не веря ушам своим, медленно повернул голову. Белки смотрели на него с восхищением, раскрыв рты.
Первым пришел в себя белка справа:
- А ты научишь нас так делать?
- Что делать? – не понял Еремей.
- Голову на спину заворачивать.
И тут белок прорвало. Перебивая друг друга, они забросали Еремея вопросами.
- А тебе не больно?
- А ты спину свою видишь?
- А ты можешь на полный круг голову повернуть?
- А самое большое на сколько кругов?
- А какая максимальная скорость вращения?
- А у тебя шея есть?
- А если у тебя голова и вперед и назад смотрит одинаково, откуда ты узнал, где у тела перед?
- Вот глупый: куда ноги повернуты, там и перед! Или у тебя ноги тоже поворачиваются?
Вопросы становились все бессмысленнее. Но Еремей знал, что отвечать на них ни в коем случае нельзя. Попробуй начать и на неделю затянется. А так, глядишь, через минуту и забудут. Действительно, через минуту до Еремея донеслось:
- Это только СОВА так может! Потому она и умная, что когда головой крутит, ушами мысли ловит!
Так, это уже пора прекращать. И следовало бы, наконец, услышать ежеутренний доклад о происшествиях.
- Какие новости в лесу? – спросил Еремей.
- А? – не поняли белки.
- Я услышу сегодня доклад, или нет? – еще раз, уже строже, спросил Еремей.
- За вчерашний день в лесу ничего не случилось! – протараторила белка справа.
- Ну, вот ты снова первый! Это я должен был доложить! – обиделся белка слева.
- Это всё? – уточнил Еремей.
- Да! – хором доложили белки.
- Содержательный доклад. – похвалил их Еремей, — Можете идти.
Белки резво попрыгали к выходу. В дупле воцарилась тишина. Но не надолго. Через несколько мгновений в дупло заглянул один из белок и с порога (если у дупла, конечно, есть порог) спросил:
- Сова Еремей, а ты сегодня на проводы придешь?
- На какие еще проводы?
- Ну, сегодня же крот будет топиться! – сияя, сообщил белка, — Проводы в полдень, на ручье.
Еремей опешил. Мысленно он перебрал доклады белок за неделю, но все предыдущие дни они звучали одинаково: «За вчерашний день в лесу ничего не случилось!». Не мог же «самый умный в этом лесу» пропустить столь важное происшествие! Скорее всего, утопление крота не было, по мнению белок, «происшествием», о котором стоило бы докладывать. Еремей крылом подозвал белку и спросил:
- Что за крот? И с чего это он вдруг вздумал топиться?
- Из-за любви… — благоговейно ответил белка. – Представляешь, в нашем лесу крот утопится из-за любви! Сегодня на проводах весь лес будет! И ты приходи. Кроту приятно будет.
Час от часу не легче. Дожили. В лесу кроты топятся «из-за любви»! А Еремей об этом узнает в последнюю очередь. Нет, это уже слишком. Самоубийство следовало предотвратить, но для начала неплохо бы узнать, в чем все-таки дело. Еремей приступил к расспросу. Правду сказать, расспрашивать белку не очень трудно. Собственно со стороны Еремея хватило одного вопроса:
- Ну?
После этого рассказ белки было не остановить.
- Да тут и рассказывать особенно нечего. Один крот, не могу сказать какой, — ты же знаешь, в нашем лесу только у тебя имя есть, — а крот – он и есть крот. Их там много. Я точно не знаю, сколько: они же под землей, их не посчитаешь. Знаю только, что много. Хотя может это только кажется, что много: они ведь все одинаковые! В отличие от белок. Да и вообще, нельзя белок с кротами сравнивать. Белки – это белки, а кроты – это кто? Да кто их видел, этих кротов? Может, их и нет совсем, кротов?
- А как же они топятся, если их нет? – съехидничал Еремей.
- Ах да! Значит есть! В общем, сегодня в полдень посмотрим, есть кроты или нет. Ну, так вот, я и рассказываю, один крот (будем пока считать, что они есть) влюбился в кротиху. Или в кротицу… Или в кротовку… Или кротку… Или…
- Пусть будет в кротиху! – прервал размышления белки Еремей.
- Ну да, влюбился в кротиху. А она в него не влюбилась. Вот он и решил сегодня топиться в ручье. Приходи, посмотришь. Интересно должно быть! Я раньше никогда не видел, как кроты топятся. Да и кротов не видел.
- А чего это кротиха в крота не влюбилась? Он что, больной, или некрасивый?
Белка недоуменно посмотрел на Еремея и залился звонким смехом.
- Ага, «некрасивый»! Как крот может быть красивым, или некрасивым? Они же одинаковые все! В отличие от белок. Это белка может быть красивой, а крот – он и есть крот.
- Ну так чего кротихе надо?
- Я точно не знаю. Но говорят, будто ей не нужен обычный крот. Представляешь, так и сказала: «обычный крот». Масло масляное. Как будто бы бывают «необычные кроты»!
- А как их можно найти?
- Кого? Необычных кротов?
- Нет, этих крота и кротиху. Может с ними поговорить надо. Может и топиться раздумает.
Белка умолк, второй раз за одно утро – ух, не к добру! Он с сомнением смотрел на Еремея, как бы решая, а правильно ли того назначили «самым умным в этом лесу».
- Как это раздумает? Уже весь лес на проводы собирается. Вон сороки уже и соседние поля предупредили… Если ты собираешься крота отговаривать, то я тебе больше ничего не расскажу.
- Да не собираюсь я его отговаривать! Просто узнаю, а правильно ли он умеет топиться, — пошел на маленькую хитрость Еремей.
- Это верно. А то вдруг будет барахтаться, на помощь звать… Но где их найти, я все равно, не знаю. Ты приходи пораньше на проводы, там и успеешь кроту все объяснить.
- Ладно, приду.
- Побегу всем расскажу, что ты тоже на проводы придешь! – с этими словами белка проворно выскочил из дупла.
А Еремей крепко задумался. Нужно что-то делать, причем соображать нужно быстро. До «проводов» осталось меньше трех часов.

3.
Итак, для начала следовало подумать. Этому правилу Еремей следовал строго. Поэтому и операцию по спасению крота он привычно начал с обдумывания. «Что я знаю о кротах?» — мысленно спросил себя Еремей. «Ничего», — также мысленно ответил. Да, к собственному стыду он не знал о кротах ничего. В его родном зоопарке кротов не было, а если и были, то где-то далеко и о них никто не говорил. О кротах не говорил на своих ночных посиделках сторож Петрович, о кротах не говорили дети, стоя перед клеткой с совой. Честно говоря, поведение детей перед клеткой, вообще, не отличалось разнообразием. Обычно они, подражая Еремею, пытались склонить голову на плечо, что у детей получалось плохо – гораздо хуже, чем у Еремея. Впрочем, взрослые вели себя так же. Кротов они, во всяком случае, перед клеткой не обсуждали. За все время, проведенное в зоопарке, о кротах Еремей не слышал. «Хотя постой-ка…, — все так же мысленно одернул себя Еремей, — Слышал! Один человек говорил о кротах!».
Так, так, так… Однажды перед вольерой с птицами на скамейку, ту, что так любит сторож Петрович, присели двое людей. Их дети занимались обычным делом – дразнили птиц, – а эти люди разговаривали о КРОТАХ! Только это были не просто кроты… «Как же их звали? – напрягал память Еремей, — Они еще какого-то цвета были… Рыжокроты? Нет. Серокроты? Нет. Бурокроты? Точно. Бурокроты!». Хотя на самом деле человек на скамейке произносил эти слова не совсем так, Еремея подобная неправильность не удивила. Он давно понял, что людям свойственно ошибаться: однажды даже какой-то человек назвал Еремея не совой, а «со-со-совой»!
А тот человек на скамейке говорил: «Везде бурокротизм! Эти бурокроты до всего докапываются! Хотел какую-то жалкую бумажонку получить, так нет – вопросами засыпали – да «как?», да «почему?», да «зачем?». И еще долго ругался, часто употребляя непонятные слова, из чего Еремей сделал заключение, что эти кроты (очевидно, бурые) – крайне зловредные, но очень распространенные, животные и пользу людям никакую не приносят.
Так может и не стоит крота спасать, может пусть себе топится на здоровье. Нет крота – нет проблемы. Хотя может быть, не все кроты такие ужасные. «Пойду на проводы, на месте разберемся», — решил Еремей и выглянул из дупла.
Солнце уже во всю заливало лес своим светом. Утро было бы ослепительным, если бы Еремей был обычной совой, но он был совой дневной, а потому не ослеп. Денек обещал выдаться жарким, и прогулка к ручью была как нельзя кстати. «Было бы хуже, если бы крот решил топиться в дождливую погоду», — подумал Еремей и тут же устыдился собственной жестокости. До полудня оставалось немногим больше часа, но, здраво рассудив, что до утопления нужно еще поговорить с несчастным кротом, Еремей потопал (что поделаешь, привычка!) в сторону лесного ручья.

4.
В каждой сказке, если герой куда-то топает по лесу, ему на встречу попадаются другие герои. Но жизнь не всегда похожа на сказку. Вот и Еремею никто навстречу не попался. Это было странно и удивительно: ежедневно во время прогулок Еремею встречалось в среднем восемь-десять животных. Иногда их было меньше, но чтобы вот так – ни одного… Такого не случалось.
Однако вскоре эта странность объяснилась. Будучи еще далеко от ручья, причем гораздо ниже по течению от предполагаемого места кротового утопления, Еремей услышал гул, напомнивший о воскресных днях в родном зоопарке. А через десяток шагов обнаружился и источник шума: по берегам ручья собралась пестрая толпа зверья, так что самого ручья было не видно. Выискивать в такой толпе злосчастного крота тоже не имело смысла, поэтому Еремей решил порасспросить кого-нибудь. Оглядевшись, он заметил на близлежащих деревьях белок. Конечно, определить, что среди них есть те самые белки, которые утром докладывают о происшествиях, Еремей не мог (белки же все одинаковые!), но думал, что уж поговорить не прочь любая белка. С этой мыслью Еремей взлетел и примостился на ветке рядом с особо шумной беличьей группой.
- О, сова Еремей! Сова Еремей! – тут же заметили его появление белки, — А почему ты здесь, ты что, не будешь смотреть, как крот в воду прыгнет?
- А он не здесь?
- Не-а. Он выше по течению будет топиться, там за поворотом, отсюда не видно. – перебивая друг друга, сообщили белки.
- А почему здесь тогда такое столпотворение? – не понял Еремей.
- А там все места со вчерашнего дня заняты – не пробиться! Но мы думаем, что крот легкий, сразу ко дну не пойдет. Здесь тоже проплывать будет. Если повезет, то еще живой к финишу придет!
- К финишу?! – глаза Еремея стали еще круглее от удивления.
- Ну да! Там, пониже, бобры из прутьев сетку соорудили. Мы поспорили, крот туда живым доплывет, или уже нет. Ты как думаешь, сова Еремей?
- Я думаю, как бы мне крота еще сухим застать?
- Ну, так лети к старту, тебя-то пропустят! – резонно заметили белки.
Поскольку до полудня осталось уже совсем мало времени, Еремей, не мешкая, полетел туда, куда указали белки. Попутно он пытался хотя бы приблизительно определить количество животных, пришедших поглазеть на последний заплыв крота. Временами снизу до Еремея доносилось слаженное скандирование зверья. И Еремей даже смог разобрать, что именно кричит толпа: «Кро-та! Кро-та!». Нет, не ожидал Еремей кровожадности от таких с виду мирных лесных жителей. «Неужели они не понимают, что крот погибнет, — размышлял он. – Уж лучше бы не понимали».
О том, что подлетает к месту «старта», Еремей догадался сразу. Здесь, на узком, связанном из прутиков, мостике стоял одинокий крот. «Так вот ты какой, крот! – подумал Еремей. – На вид еще хуже белок…». Но тут же вспомнил, что нехорошо судить животное по внешнему виду. «У каждого своя красота» — мудро рассудил Еремей. Он сам никогда не понимал людей, которые, стоя у птичьих вольер в зоопарке, называли его, Еремея, страшилищем, а этих уродливых лебедей — красавцами. «То же мне, красавцы, — обижался тогда Еремей, — шея длинная, а голова крошечная. Значит, жрут больше, чем думают!».
С высоты Еремей пытался высмотреть место возможной посадки, но единственным свободным местечком был мостик через ручей. Приземляться рядом с несчастным кротом Еремей не рисковал – несколько хлипких прутиков вряд ли выдержат вес далеко не хлипкой совы. На берегу у мостика столпились другие кроты, множество ничем не отличимых от бедного страдальца кротов. Вот туда-то и решил спуститься Еремей, как всегда здраво рассудив, что кроты – не деревья, отойдут. Так и произошло: заметив снижавшегося сову, кроты расступились. Еремей приземлился точно посреди кротовой группы. «Должно быть, забавная картинка, — мысленно усмехнулся Еремей, — сова по пояс в кротах».
- Здравствуйте, кроты! – проявил вежливость Еремей.
- Здравствуй, сова Еремей! – хором отозвались кроты, тем самым, проявив ответную вежливость.
- Как жизнь? Как здоровье? – попытался завязать разговор Еремей. К сожалению, он даже не догадывался, как нужно общаться с кротами.
- В порядке, – все так же хором ответили кроты.
Разговор явно не клеился.
- Погода сегодня отличная, – не бросал попытки установить дружественные отношения Еремей.
- Угу, — хор кротов по-прежнему был слажен.
«Да, так дело не пойдет, — подумал Еремей. – Пора переходить к делу».
- Кроты, а что это вы топиться вздумали?
На этот вопрос хором ответить было чрезвычайно трудно, поэтому кроты растерялись, повисло неловкое молчание. Пауза затягивалась, и Еремей решил обратиться с этим же вопросом к несчастному кроту на мостике, чей заплыв собрал столько зрителей.
Несчастный крот несколько оживился. Вероятно, ему не терпелось поведать свою историю еще одному слушателю.
- Она меня не любит! Это не удивительно: кто я и кто она! Она – вся такая… А я – совершенно обычный крот! Мне остается только одно. Прощайте! – грустно закончил свое повествование крот.
Еремей было решил, что после таких слов обязательно должно последовать собственно утопление, но, видимо, кроты рассуждали иначе. Несчастный крот продолжал, как ни в чем не бывало, стоять на мостике и печально глядеть на воду.
- А кто она-то? – уточнил Еремей.
Несчастный крот молчал. Не меняя позы и выражения лица (Еремей не знал, как называется лицо у кротов), он жестом указал куда-то в сторону от совы. Еремей проследил взглядом за лапой крота. От того участка кротовой массы, на который указывал несчастный на мостике, отделилась одна особь.

5.
- Она – это я, — гордо сообщила особь. – Это он из-за меня топится!
- А почему ты его не любишь? – решил идти напролом Еремей.
- Кто я и кто он! Я не могу любить обыкновенного крота! – презрительно пояснила особь.
Еремей пристально оглядел кротиху, но ничего особенного не нашел. Понимая, что самому ему найти нечто выдающееся в кроте не под силу, Еремей прямо спросил:
- А кто ты?
Очевидно, кротиха была возмущена столь наглым проявлением бестактности:
- Я? Да я – самая красивая в нашем лесу! А может, не только в нашем!
Еремей еще раз, уже более пристально, оглядел кротиху. Но не только не заметил, чем отличается красивый крот, от некрасивого, но даже не смог заметить, чем отличается крот от кротихи. Они все были совершенно одинаковые. И одинаково страшные. Тем не менее, последнюю мысль Еремей решил вслух не высказывать. Недаром он был «самым умным в этом лесу». Поскольку возражений со стороны остальных кротов на слова кротихи не последовало, Еремей счел благоразумным принять утверждение о ее красоте на веру.
«Итак, что мы имеем? – думал Еремей. – Необычная кротиха и обычный крот. Выхода два: либо разуверить кротиху в том, что она необычная, либо убедить всех, что необычен крот». Еще раз взглянув на кротиху, Еремей осознал тщетность первой затеи, и остановил свой выбор на втором варианте.
Приняв решение, Еремей уже не медлил:
- Так и крот – необычный! Вы только посмотрите!
Все кротовое сообщество уставилось на беднягу на мостике, пытаясь найти в нем подтверждение словам Еремея. Затем так же дружно кроты перевели вопросительные взгляды на сову.
- Это что же в нем необычного? – выразила всеобщее недоумение самая красивая кротиха.
Еремей с надеждой взглянул на несчастного крота, но тот оставался все таким же неотличимым от остальных. «Хоть бы две головы было, что ли, — с тоской подумал Еремей. – Или лапы ему откусить?..». Правда, Еремей не был уверен, сочтут ли остальные необыкновенным безногого крота. А если нет? Тогда кроту придется-таки прыгать в воду, спастись из которой у бедняги-инвалида не будет ни единого шанса. Не находя иного выхода, Еремей выложил свой главный козырь – те единственные знания о бурых кротах, которые он почерпнул из разговора людей в зоопарке.
- Да-да! Это необыкновенный крот. Это – бурокрот!
На берегу ручья воцарилась тишина. Факту существования на свете неких бурокротов удивились не только кроты вокруг Еремея, но и сам новоявленный бурокрот на мостике.
- Бурокрот? – хором запросили подтверждения кроты.
- Угу! – предоставил такое подтверждение Еремей.
«Это – необычный крот! Это – бурокрот! Как же мы раньше не замечали?! Я замечал, да никому не говорил!», — прошелестело в толпе кротов. Несчастный на мостике уже не выглядел несчастным: он переминался с ноги на ногу, стараясь принять более величественную (по его уразумению) позу. Похоже, уверить кротов в исключительности одного из их сородичей оказалось гораздо проще, чем предполагал Еремей. Конечно, авторитет «самого умного в этом лесу» не подвергался сомнению, но чтобы все решилось так просто?! Но время шло, а кроты уже не обращали на сову никакого внимания, с жаром обсуждая, нужно ли теперь считать бурокрота красивейшим среди кротов, или же умнейшим.
Пока кроты совещались, Еремей оглядел остальных зрителей, пришедших на проводы. Удивительно, но толпа, еще недавно так настойчиво требовавшая зрелища, сейчас затихла. Видимо, появление в лесу редкого бурокрота было воспринято как равноценная замена кроту, хоть и утопившемуся, но все-таки совершенно обыкновенному.
После взвешивания всех «за» и «против», кроты порешили, что бурокрота следует считать красивейшим. Главным доводом в пользу этого решения послужило то, что «великий ум – это признак любого крота и не является чем-то незаурядным в кротовом племени». Придя к единому мнению, кроты незамедлительно сообщили самой красивой кротихе, что отныне она является «бывшей самой красивой кротихой». Тут-то и произошло то, чего так опасался Еремей: теперь уже бывшая самая красивая кротиха язвительно спросила:
- А может я тоже бурокрот? Как сова Еремей отличил бурокрота от остальных кротов?
В мгновение кроты вернулись к своему привычному способу общения, а именно, стали говорить хором:
- Сова Еремей, в чем отличие бурокрота от обычного крота?

6.
Еремей живо вспомнил все свои подозрения на счет бурокротов: «кроты (очевидно, бурые) – крайне зловредные, но очень распространенные, животные и пользу никакую не приносят». Но не сообщать же об этом кротам, в самом деле. «Думай, Неясыть, думай», — подгонял свои мысли Еремей, но придумать ничего не мог. Дать свободу фантазии и просто выдумать признаки бурокрота Еремей по понятным причинам не мог: «Не могу же я им сказать, что у бурокрота шесть ног! Они, хоть и кроты, но не слепые же…». И тут взгляд совы упал на крота-утопленца, тот как-то странно щурил маленькие глазки. «Да он почти слепой!», — озарило Еремея, — «Вот и признак!».
Еремей гордо провозгласил:
- Первый признак бурокротов — они почти ничего не видят вокруг!
Крот на мостике в подтверждение слов совы тут же завопил:
- Да, я почти ничего не вижу! Значит, я – бурокрот!
Остальные кроты согласно закивали, удовлетворившись таким объяснением. «Уф, пронесло», — мысленно обрадовался Еремей, гордясь собственной находчивостью.
- Так мы все почти ничего не видим! Мы что, все – бурокроты?
Конечно, задать столь неудобный вопрос могла только бывшая самая красивая кротиха. Всю радость Еремея как ветром сдуло. Кроты с самого начала не очень-то нравились Еремею, но после этого вопроса они не нравились ему окончательно и бесповоротно, особенно кротихи. «Вот прицепилась! Сказано тебе, что это бурокрот, значит бурокрот! Чего еще нужно?» — мысленно злился Еремей, а вслух произнес:
- Второй признак бурокротов – мохнатые лапы!
- А у меня тоже лапы мохнатые! – нахально заявила кротиха.
- И у нас – мохнатые, — дружно отозвались кроты, протягивая Еремею лапы.
Что ж, Еремей, честное слово, не хотел, но кроты сами напросились (в самом деле, верить надо совам!):
- Третий признак бурокротов – они все время докапываются!
Кроты притихли в недоумении. Но, как бы Вы думали, кто?! Конечно, бывшая самая красивая кротиха нарушила молчание:
- Что значит «докапываются»? Копают, что ли?
- Угу! – подтвердил Еремей.
Кротиха явно приободрилась, что, по мнению Еремея, не предвещало ничего хорошего. Его опасения подтвердились.
- А я тоже все время копаю! – издевательски заявила кротиха.
И Еремей уже догадывался, что за этим последует.
- И мы – все время копаем! – эхом отозвались остальные кроты.
Еремей как-то сразу осознал всю трагичность своего положения: про кротов (а тем более, бурокротов!) он больше ничего сказать не мог, да и бесполезно искать особенности в кротах, что было ясно с самого начала. На каждое новое утверждение совы эти, с позволения сказать, зверушки дружно ответят: «а мы тоже!» «Может, хоть поиздеваться над ними напоследок – сказать, что бурокроты – самые безмозглые животные?», — печально думал Еремей. И понимал, что это только ускорит утопление крота на мостике.
Помощь пришла, откуда не ждали.
- Сова Еремей! Сова Еремей! – сквозь толпу к Еремею прорывался (или прорывалась) белка.
Неожиданное появление белки хоть и не решало проблему, но давало немного времени на раздумья и позволяло отвлечь кротов.
- Что такое? – повернулся к белке Еремей.
- Сова Еремей! Меня спросить послали. Там ниже по течению животные волнуются: с полудня уж сколько времени прошло, а крот так и не проплывал! Может, с ним случилось чего? – протараторил белка и посмотрел в сторону мостика, — А что это он не топится? Может его подтолкнуть надо?
- Не надо его подталкивать! – запретил Еремей. – А животным передай так: сова Еремей с кротами решает, что лучше, лишиться единственного бурокрота в нашем лесу из-за глупых вопросов какой-то кротихи, или (тут Еремей выразительно оглядел кротов), наконец, поверить СОВЕ на слово, и жить себе счастливо! Все запомнил? Слово в слово передай!
Проводив взглядом белку, Еремей снова сурово поглядел на кротов. Кроты стыдливо примолкли. Чтобы усилить произведенный эффект, Еремей с трагизмом в голосе произнес:
- Что ж, если кроты мне не верят, я не вижу смысла в дальнейших разговорах. Если они хотят, пусть бурокрот, единственный в этом лесу и очень редкий бурокрот, погибнет. Я не хочу видеть это позорное для всего леса действо. Я устал. Я улетаю.
С этими словами Еремей медленно отвернулся от ручья, где на мостике стоял бурокрот, и взмахнул крыльями, в то же время прислушиваясь и пытаясь угадать по звукам, чем заняты кроты. Из зрительской толпы начали доноситься сначала разрозненные, а потом все более слаженные выкрики: «Кроты позорные!», «Спасай бурокрота!», «Сова врать не будет!» и другие в том же духе. Наконец, из-за спины до Еремея долетело дружное кротовое: «Бурокрот, мы спасем тебя!».
Обрадованный Еремей повернул голову, чтобы лично увидеть картину победы милосердия над жестокостью, но заметил лишь массу кротов, нахлынувшую, как волна, на мостик. Еремей даже не успел крикнуть: «Стойте!», мостик под тяжестью кротовой волны подломился и только звонкий «плюх!» ознаменовал вхождение кротов в воду.

7.
Вечером, сидя в своем дупле, Еремей выслушивал отчет белок о результатах спасательной операции, завершившейся вытаскиванием всех кротов на берег и высушиванием их на солнце.
- Достать их, в общем, было не трудно. – сообщили белки. – Представляешь, сова Еремей, они поголовно застряли в финишной сетке. Бобры потом так целиком прутовую сетку и вытянули, а на ней, как шишки на сосне, все кроты повисли. Так смешно.
Белки очень похоже изобразили висящих на прутьях кротов и залились смехом.
- Хорошо, что они не утонули! – заметил Еремей.
- Ага, утонут они, как же! Так на поверхности все и болтались, пока к финишу не приплыли. А этот бурокрот – даже не вымок ни капельки! – рассказывали белки.
- Видимо, кроты не тонут. – сделал вывод Еремей, чем еще больше рассмешил белок. – Ну, все хорошо, что хорошо кончается. Идите давайте, уже поздно.
Белки шмыгнули из дупла, а сова Еремей отправился спать. Перед тем, как заснуть, он думал о том, что не все животные одинаково приятны, и что с кротами лучше дел не иметь, и что теперь и в их лесу появился (не без его, еремеевого, участия) свой бурокрот.
«А люди были правы: бурокротизм везде!» — довольно заключил Еремей и уснул.

Конец.