«Март», реж. Д.Гомзяков, Томский ТЮЗ

0
Знаете, в чем высшее проявление цивилизованности? В способности не чесать, когда чешется. Простуда на губах. Вирус герпеса. Носители – подавляющее большинство людей. Вирус внутри, спит, не виден. Но вдруг появляется это ненавистное, сначала слегка видимое покраснение над губой, потом пузырьки, щиплет, жжет, зудит. Чешется. И только цивилизованный человек, воспитанный и образованный, знающий, что расчеши и вирусы мгновенно распространятся вовне, неимоверными усилиями удерживается от того, чтобы не сорвать желтоватую, так похожую на гнойную корочку. Цивилизация построена на вселенском терпении.

Терпи, терпи, терпи… Хочется рычать, но терпи, не чеши. Спектакль Дмитрия Гомзякова «Март», по-моему, об этом. Вирус герпеса здесь – вирус свободы. Цитомегаловирус, спящий внутри каждого. С детства нас учат надевать шапку, избегать сквозняков, не облизывать губы на морозе, пользоваться увлажняющим кремом – простые правила цивилизации, доведенные до рефлексов, мы не задумываемся, что они уберегают нас от проступания простуды на губах. Нас так учат, нас так воспитывают, и те, кто без вопросов, не задумываясь, соблюдает меры предосторожности, могут за всю жизнь так и не узнать нестерпимого зуда, уродующей лицо гнойной корочки.

Спектакль «Март». Главная героиня Маша (Светлана Гарбар) с перекошенным от цветущей простуды ртом. Мама (Ольга Рябова) так долго учившая дочь простым правилам гигиены жизни – получи хорошее образование, стань хорошей женой, нарожай детей, устройся на нормальную работу, создай уют в доме, вдруг оказывается перед фактом, что дочь шляется по ночлежкам, спит с кем попало, отвергает все ценности цивилизованного общества. Ее дочь больна, внутренний вирус вырвался наружу, обезобразил ее девочку, изувечил, превратил в прокаженную. И мать, которая до конца мать, мечется между желанием начать весь процесс воспитания с азов – как мантру, то и дело повторяет «надень шапку», «не ходи без шапки», — до разумного, ограждающего других обитателей дома, «здорового» дома от заражения, «лучше бы не приходила»…

2

Вирусом свободы от закованного в строгие рамки, стиснутого установленными правилами, ограниченного законами цивилизованного общества, как и герпетическим вирусом, заражено подавляющее большинство населения. Вирус спит внутри всех обитателей серой комнаты с низким давящим потолком на сцене, оттого так опасно возвращение Маши – больной с открытой формой заболевания. Заражены все.

Заражена Аня (Ольга Ульяновская) – женщина, умоляющая Машу уступить ей своего мужа. Такой странный монолог Ани под электронную сигарету – этот умер, тот умер, и даже вот тот, который – тоже умер. Умер, умер, умер, эти, может, не умерли, хотя нет, конечно, и они умерли. И это тоже мантра. Рассказывает ли она это Маше в надежде на жалость и сочувствие? Нет – она уже успела увидеть на машином лице все признаки болезни, чтобы искать в прокаженной сочувствия. Она боится признать, что ее состояние наедине с собой, которое окружающие величают не иначе как одиночеством и требуют страдания от него, не убивает ее, не заставляет ощущать себя страдающей. Нужен ли ей самой Миша? Разве Аня хоть раз произнесла слово «люблю»? Кажется, нет. «Отдайте мне его», «уступите» — он нужен ей, как нужен холодильник в доме, как нужен телевизор, даже если по нему нечего смотреть. Он просто должен быть. Чтобы от Ани наконец отстали все сочувствующие тетки, навязывающие идеал состояния женщины при муже, за мужем, замужем. И в этом смысле ей нужен именно Миша – безвольный, тряпичный, тюфяк, человек-подушка, которого можно просто бросить на диван в гостиной и время от времени класть на него, такого мягкого, свою голову.

7

Аня не признается в этом самой себе. Боится признать, что отсутствие в ее доме мужчины не уничтожит ее как человека, как личность. Что неследование чужим требованиям, даже если это всеобщие требования, несоответствие чужим стандартам и идеалам не прекратит ее нормальную жизнь, а напротив, позволит ей жить без прилагательного «нормальный». Нет, нет, нет, это, конечно же, невозможно, все умерли и я обязательно умру. Она настойчиво убеждает себя в смертельности такой болезни, неизбежности летального исхода.

А что сам Миша (Алексей Мишагин)? А Миша – труп. Закованная в панцирь цивилизованности черепаха, прячущая в него свою тупую, с пустыми глазами морду, раздражающе медленно переставляющая свои дурацкие ноги туда, куда ее развернули. Его последние слова в спектакле о недопустимости поцелуя при простуде на губах «а то зараза разлетится», — единственное, что дало повод его заметить.

9

Когда же это всё началось? Почему-то не дает покоя, не отпускает одна маленькая деталька, крючочек – еще в начале спектакля Маша мимоходом бросает фразу о том, что беременна. И нет реакции. Никакой. Ни со стороны мамы, ни со стороны мужа. Разве не странно? Может от того, что они знают, что это неправда. Абсолютно точно знают. Вероятность правды равна нулю. Они точно знают, что она не беременна, и, помятуя о том значении, которое они придают социализации, цивилизации, общественному устройству, их уверенность может основываться только на подтвержденных фактах, подтвержденных официальной медициной фактах. Маша не может иметь детей. И винит в этом мать, которая тогда, в прошлом октябре настояла на аборте, наверное, считала, что не время, не вовремя. Знаете, почему так важен март, что должно было случиться в марте? Вот-вот. «Была бы Вероника… или Евгений…».

Тогда, получается, в октябре – слишком большой срок, «но я верила тебе, мама»… Кажется, что это слова обвинения матери в браке по расчету, выдавании замуж без любви за человека, подающего надежды на материальный достаток. Но! Вы заметили, как много в спектакле пауз? Эти засасывающие паузы, «черные дыры», в них то, о чем в этой семье запрещено говорить, либо то, о чем говорить не нужно, потому что это и без слов всегда, постоянно в голове у каждого, то, что мыслится каждую секунду, и напротив, всё остальное нужно проговаривать вслух, чтобы изменить контекст, заданный по умолчанию. «Никто тебя на веревке не тащил!» — куда не тащил? В ЗАГС? Хрен вам! Чтобы вирус прорвался со всей силой, должно было случиться что-то необратимое, непоправимое, коим вряд ли для современной Маши может считаться брак. Эти фразы – они о другом, они – ответ на невысказываемое.

Всё пошло наперекосяк, всё рухнуло. В один момент разрушилось доверие к маме, детская слепая вера. И сразу все внушаемые правила, всё то, чему учила с детства мама, перестало быть аксиомой, всё потребовало проверки, доказательств. Маша и проверила, до сих пор проверяет. Рискуя подцепить заразу, рискуя психическим здоровьем, рискуя всем. Она уже приняла себя как увечную, как неизлечимо больную и разве может случиться с ней что-то худшее? Теперь она не желает слушать советы Елены Малышевой, весело вещающей с телеэкрана о том, что нужно знать, из чего состоит твой организм, чтобы понять, как сделать себя счастливым. Ее лицо перекашивает от слащавой песенки о «кошке, мечтающей жить в доме с цветком на окошке». Маша равнодушно переключает канал, когда герой сериала говорит своей девушке, что ему бы стоило больше интересоваться ее жизнью. А на каждый «добрый совет» со стороны матери Маша бросает ей в лицо еще более омерзительный факт из своей теперешней жизни, завершая его оттопыренным средним пальцем – восклицательным знаком, превращающим любое предложение в лозунг.

Марта уже не случится. И как же бесит эта идиотская картина на серой стене. Нет, не на серой, на серозной. Как пишет Википедия, при воспалении обычно гладкая, эластичная и прозрачная серозная оболочка становится шероховатой, мутной и плотной, а в патологических случаях разрастается вплоть до слипания. В этом доме всё воспалено и, главное, не чесать. Как бы не хотелось, не чесать!

IMG_20160710_142615

P.S. Фотографии взяты на сайте томского ТЮЗА.