«Пиковая дама», реж. С. Иванников

pikova
… Под вуалью. Тонкая сетка, прозрачная, не скрывающая ничего и погружающая в тайну всё, творящая иллюзию и обязывающая угадывать, воображать, фантазировать. Как это по-колдовски — укутать спектакль вуалью. Вечное стремление уничтожить четвертую стену в театре вдруг оказалось таким достижимым как раз тогда, когда незримый барьер между зрителем и сценой получил воплощение, материализовался в тончайшей паутинке, рождающей вечное сомнение как импульс к познанию.
«Пиковая дама» в постановке Сергея Иванникова на сцене «Скомороха» — спектакль от начала до финального поклона скрытый невесомым полотном, намекающим то ли на экран кинотеатра, то ли на патину, налет старины на предметах интерьера, кракелюр на шедеврах живописи. Странно, непостижимо, но, покрыв спектакль вуалью, режиссер сотворил чудо — заставил сознание обманываться во времени происходящего. «Здесь и сейчас» — определяющее свойство театрального действа — исчезло, растворилось. Полупрозрачная ткань скрыла мелкие штрихи, черты, неровности, смазала контуры, размыла цвета, градуировала переходы, отретушировала лица. Такова картинка на киноэкране — совершенная, законченная, и таково же изображение на полотнах художников. Но как бы не принимал разум происходящее на сцене — как кинематограф или как изобразительное искусство, — и то и другое создает ощущение, что спектакль не творится в это самое мгновение, а случился давно, и мне, зрителю, позволено увидеть лишь его отпечаток, его следы в памяти автора. Развеяна всякая театральность, условность, отстраненность. Знаешь, что находишься в театре, но кроме знания, нет ничего, что бы это подтверждало. Без опоры знание начинает разваливаться, стираться в пыль. Сознание начинает раскачиваться, расшатывается, по инерции отталкивая иные постулаты и аксиомы. В этом движении вдруг ломается и восприятие давно известного пушкинского сюжета.
CN0A1492
И вот уже Германн — не Германн, Лизонька — не Лизонька, Графиня — не Графиня, но кто? И черт возьми, что это за неведомый «фараон», убивающий рассудок? Внезапно оглушает мысль, что не может, просто не имеет права быть история об игроке, поставившем всё на карту, предсказанную призраком. Да пусть хоть вся мистика и хиромантия мира сойдется в одном действе! Невозможно, чтобы за вуалью актеры разыгрывали сюжет, классический сюжет программного произведения. Невозможно оттого, что иная, слишком другая атмосфера создается вот этим прозрачным (или призрачным?) полотном, этим рассеянным светом, обволакивающим теплом огня замершие фигуры — так пишет Тициан — будто человеческая фигура посреди ночи, высветленная пламенем свечи, от чего и фон из черного обращается в густой коричневый, и лица приобретают восковую строгость и загадочность, что так часто видится отпечатком мудрости.
CN0A1464
Слишком точная атмосфера. Атмосфера классики. Откуда это ощущение одинакового чувствования между мной и автором спектакля? После «Пиковой дамы» резко начали формулироваться ранее расплывчатые догадки; конечно, мысленно возвращалась и к недавно увиденной постановке «Дубровский. Вслух» (формально два спектакля роднит пушкинская проза), но вот оно, оформилось понимание, что есть содержание классического произведения сейчас, — Красота. Не сюжет, не интриги, не рефлексии, не описанные поступки и переживания героев, могущие служить «нравственным ориентиром», — всё это тлен, суета, всё это связано с реалиями, со временем, а значит, обречено уходить вместе с поколениями и эпохами. Но ощущение красоты имеет какую-то странную, вневременную природу. Говорят, что ученые выявили способность человеческого мозга улавливать «золотое сечение» и распознавать его как выражение красоты. То есть это физиологическая способность.
CN0A1331
Произведение, результат творческой деятельности становится классикой, когда и через сто, двести, тысячу лет оно создает ощущение красоты, подсознательное и невыговариваемое. Если в театре режиссер берется за классическое произведение, то он просто обязан дать зрителю это ощущение красоты. Ощущение! Мимолетное, бессознательное, но всегда узнаваемое. Спектакль по классическому произведению, как минимум, обязан быть красивым визуально. Но глуп тот режиссер, который полагает возможным воссоздать красоту времен написания пьесы, повести, романа. Пошлы и убоги попытки обрядить современных актрис в кринолины позапрошлого века, потому как и тогда ощущение красоты рождал не сам силуэт пышных юбок, а отделка платья драгоценными камнями (работа ювелиров!), искусно выделанным мехом, ручной шелковой вышивкой, да и ткани были исключительно натуральными и дорогими, облачение было произведением искусства, потому как над его созданием работали с потом и кровью мастера-художники. А нынче на сцене всё больше дешевая синтетика, расшитая пайетками из фольги да стеклярусом. Нет за этим человеческой боли, а потому и ценности никакой.
CN0A1262
В классическом произведении сам текст уже способен дать ощущение красоты, слияние букв, слов, предложений. Даже структура текста, отступы абзацев, оформление прямой речи, — несут отпечаток работы разума. Режиссер же, взяв классический текст, и пространство вокруг него обязан наполнить красотой под стать звучащему слову. А когда театральному деятелю хочется высказаться на тему, выразить свое отношение и понимание жизненных ситуаций, человеческих поступков, не умнее ли для начала разговора со зрителем взять «новую драму», пьесу, написанную современником?
В «Пиковой даме» вдруг почувствовала такое же отношение со стороны автора спектакля. Нет, он не пытался размышлять о глубинных смыслах произведения, не трактовал его (упаси боже, трактовать классику!), он словно просто показал мне нечто прекрасное, пригласил любоваться вместе с ним. И я любовалась. И этой безупречной игрой света, магическим образом превращавшей Графиню в исполнении Марины Дюсьметовой в тряпичную куклу (временами казалось, что передо мной не живая женщина, а набитая поролоном кукла в груде тряпья, движущаяся будучи управляемой актрисами справа и слева от нее), Германна и Лизу — в портреты из картинной галереи, а предметы обстановки — в двухмерные изображения на стенах. Любовалась этой музыкой, будто написанной специально, как в кино, к уже отснятым сценам. Странное и удивительное впечатление: в кино музыку сочиняют совершенно «особенным способом» — обычно это две-три основных темы и бесчисленное количество их вариаций для каждого эпизода, вариаций, звучащих в унисон с изображением, а потому не воспринимаемых как отдельные мелодии. Но в театре это большая редкость. Любовалась существованием артистов на сцене, сдержанным, скупым на интонации, и оттого пронзительно верным: актеры-исполнители переставали быть людьми, уравниваясь с куклами-исполнителями. Благодарна артистам за неиграние лицом, за «бесчувственность», за «каменность», — всё это только усиливало эффект «не-театра», живописи, кинематографа, но не театра.
CN0A1259
Всё это — отрицание очевидного, невозможность знаемого — в конце концов должно было взорвать сознание, перевернуть восприятие, вывернуть наизнанку, инверсировать пушкинский текст. Если театр — не театр, то и Германн — не Германн. Кто же? Осознание с треском рушит плотину — это же сам режиссер. Это его исповедь, его откровение, его личный дневник. Это для него театр стал тем же идолом, каким в сознании пушкинского героя была игра. Как Германн, долгое время сдерживавший доводами разума бушующую внутри страсть, обжигающий азарт, и впоследствии в один миг уничтоженный вырвавшимися наружу демонами, так настоящий художник не может удерживаться от творения, с каким-то диким фатализмом, цепляясь за мистические совпадения, выискивая знаки судьбы (и неизменно получая их), несмотря на опасность полного испепеления души. В этом внутреннем пламени становятся неразличимыми знакомые лица — как в первой сцене спектакля, когда в памяти Германна только накрытый стол и рассказ о тайне Сен-Жермена, но нет людей, нет рассказчиков. Рождающиеся в сознании художника образы становятся навязчивыми, цикличное их движение изматывает — так в спектакле вращаются то карточный домик, то танцующие пары, то вихрем разлетаются игральные карты…
CN0A1253
И главное, смерть творца наступает тогда, когда он, как пушкинский игрок, обретает уверенность в собственной неуязвимости. Вот тогда слышен дьявольский злорадный смех Судьбы, которая не менее азартный игрок.
Благодарю Вас, Мастер, за откровенность.
P.S. Фотографии взяты на сайте театра «Скоморох».