«Дубровский. Вслух», реж. Т.Насиров

9bcc97915de10c7e989ccaa418468d2d
(Осторожно! Очень длинно)
…Рассаживаемся полукругом на скамейки из бревен.Как на пресловутом лобном месте пошлого телепроекта. Еще пару лет назад такое расположение прямо на сцене, на виду у артистов и других зрителей заставило бы чувствовать себя неуютно, стараться ужаться, сделаться неприметной, злиться на театр, превращающий тебя, обычного зрителя, в манекен на витрине. Но не теперь. То ли привыкла — всё чаще в театре практикуют вовлечение зрителя, использование его в качестве реквизита (не надо лукавить, что зритель тут равноправное действующее лицо спектакля), то ли поугасли внутренние комплексы, то ли — и это пугает — исчез трепет перед театральным действом, почти религиозное преклонение. Кажется, уже не боюсь неосторожно вмешаться, своим прикосновением разрушить радужную пленку, незримый купол, обволакивающий сценическое пространство. Когда исчезло то ощущение неловкости от хождения по сцене в уличной, грязной, оставляющей за собой мокрые следы обуви там, где артисты в истинных спектаклях, спектаклях, перед которыми преклоняюсь, ступают босыми ногами?
6b0e16839dd8921794f19911a205bbb0
Нестерпимо пахнет сеном. Всплывают ассоциации, воспоминания о тюковязальной машине, после которой с макушки до пят покрываешься сенной пылью, волосы превращаются в серую липкую солому, а отстирать одежду практически невозможно. Задыхаюсь…
Вступительное режиссерское слово о том, что спектакль только рождается, начинает жить, все волнуются, а потому зрителей просят смотреть «доброжелательным взглядом». Неприятно. Приторно.
Спектакль «Дубровский. Вслух» в ТЮЗе. Почему еще до премьеры мне навязали определение спектакля как легкого и воздушного? Вот только не воздушный. Безвоздушный. Серые фигуры в черном пространстве сценической коробки, видимые лишь постольку, поскольку подсвечиваются прожекторами и софитами, — это, скорее, подобие космических объектов, не звезд, не светил, а каменных глыб, астероидов, спутников, планет, не светящих, а лишь отражающих свет. Серые фигуры в безвоздушном пространстве, отстоящие друг от друга на расстоянии парсеков, при котором взаимосвязи являются только знанием, но не чувствованием, не эмпирическим ощущением. Ждешь, что спектакль вот-вот расширится до размеров Вселенной. Но как же нестерпимо пахнет прелым сеном, точно вместо воздуха вокруг повисла пыльная взвесь.
26518d9540f1dde7816014c1ba57847b
В освещенном круге сцены разом появляются больше десятка людей. Их быстрое перемещение должно восприниматься как хаотичное, как поток толпы на городских улицах, но отчего-то это не так. То ли от того, что поле слишком тесно для такого количества людей и еще больше ограничивается торчащими чурками-табуретами, то ли от недостаточного мастерства сценического движения, но быстрое хождение как-то вдруг превращается в совершение необходимых для заполнения времени телодвижений.Будто при известной банкетной забаве с кружением под музыку вокруг стульев, когда по окончании мелодии нужно успеть занять стул, — замечали, как особо азартные игроки старательно замедляют темп, двигаясь около сиденья, и стремительно ускоряются, проходя между стульями? Вот и здесь артисты вроде движутся хаотично, но какие-то микроскопические жесты, взгляды выдают их цель — строго назначенную точку, в которой каждый должен оказаться в момент окончания мизансцены.
Серая безликая одежда исполнителей на первый взгляд не содержит точных временных отсылок, грубые полотняные штаны и комбинезоны вполне представляемы и на крепостных крестьянах и на рабочих заводов революционных годов. Рассевшись по местам, актеры начинают читать повесть Пушкина в различных изданиях — книги в твердых темных переплетах со стандартных полок советских «стенок», толстые литературные журналы или даже книжечки-брошюрки из школьных библиотек. И как-то начинаешь представлять, что вот эти читающие люди и не отдельные человеки вовсе, а весь народ, все поколения почти двух столетий, воспитанные на «нашем всём». Восприятие разворачивается, актеры обезличиваются, спектакль снова начинает стремительно увеличиваться, обретает объем и… лопается. Пуф! Оказывается. что эти люди — всего лишь актеры, репетирующие «Дубровского. Вслух». На какие-то доли секунды перед внутренним взором развернулась масштабная картина, вековая история страны, а сдулось всё до банальной читки пьесы по ролям. Разочарование.
ea97343a4f2abe6d8b9affc714d13ca2
Разочарование — чувство, перманентно сопровождавшее весь спектакль. Если не ошибаюсь, Паскаль говорил о двух бесконечностях — бесконечности Вселенной и бесконечности атома. Мне кажется, в театре эти две бесконечности обретают особый, целеполагающий смысл. В искусстве в целом и в театре в частности. Шедевр рождается в стремлении постичь, достичь бесконечности — «бесконечности Вселенной», когда автор дает всеобъемлющую картину, ведет поиск ответов на вечные вопросы, возвышаясь над конкретикой. определенностью частного, стирая бытовые мелочи, оперируя абстрактными понятиями; и «бесконечность атома» — скрупулезное изучение деталей, рассматривание под микроскопом, препарирование. Бесконечность непостижима, но поиск ее — есть увлекательное занятие, самоценное.И знаете, не важно поиски вглубь или ввысь ведет художник, — отчего-то для зрителя эти процессы равноощущаемы, и произведение искусства, в котором с удивительной точностью переданы малейшие детали, обыкновенно воспринимается как нечто всеобъемлющее и великое. В природе людей преклоняться перед непостижимым, перед бесконечностью, коей и должно быть искусство.
Но в спектакле Тимура Насирова поисков не улавливается. Любые попытки развернуть представляемое действо до сколь-нибудь значительных масштабов пресекаются режиссерскими «объяснениями». Стоит лишь представить, что главным в спектакле является пушкинский текст, его красота и его игра, затейливость и колкость, как тут же тебя осекают, превознося интригу. Как объяснить?
Есть такое ощущение, что страсть к интриге в сюжете — это от незрелости, интеллектуальной и эмоциональной, от «невзлослости». Помню, в детстве зачитывалась романами Дюма, чуть позднее увлекалась детективами Кристи, потом были периоды Коэльо, Паланика и еще бог знает кого. Книжки читала запоем, ужасно интересовало, чем всё закончится. А потом… потом как-то перестало интересовать. Заметила, что вот уже в четвертый раз перечитываю Булгакова, в дорогу беру Чехова и даже за обедом ставлю перед собой Гоголя. И нет стремления, пропуская страницы, дочитать до конца, вдруг поняла, что книгу можно перечитывать. А какая при перечитывании интрига? Нет, с возрастом, с опытом начинаешь ценить в литературе что-то иное, и это уже какое-то взрослое, мудрое отношение к произведениям.
2a5a9ba6506c99511aa2b7657b162f94
И от «Дубровского. Вслух» этого ждешь. Кажется, вот оно — сидя посреди сцены на чемодане, Владимир Дубровский рассказывает о том, как мысленно прощался с родительским имением, как слушал шаги и пьяные голоса исправников, которые его «неприятно развлекали». Как красиво и как точно! Сейчас это уже воспринимается как оксюморон, в наше время слово «развлекать» связано исключительно с приятными эмоциями. Но как же приятно звучит, тонко, виртуозно. Однако режиссеру, кажется, нет дела до таких тонкостей, его словно не интересует музыкальность, звучание слов («проходили мы уже эту «апологию текста», кому она нужна?!»), ему интересна интрига, лихо закрученный сюжет. В этом плане им сделано всё: спектакль действительно хочется досмотреть до конца (ах, если бы можно было перемотать середину), не любоваться и трепетать от происходящего в данный момент, а просто узнать, чем всё закончится (тем паче, в анонсах спектакля говорилось, что произведение Пушкиным не окончено, и режиссер работал над созданием финала); долгое время зрителю не раскрывается тайна личностей Маши Троекуровой и Владимира Дубровского; режиссер мастерски использует прием «флеш-бэка», внезапно прерывая действие для разъяснения, с чего всё началось, такое нелинейное повествование смотрится особенно современно, по-киношному современно. Да, за счет создания и поддержания сюжетной интриги Тимур Насиров делает увлекательное зрелище, захватывающее, как теперь говорят. И правда, пушкинский текст звучит современно, не воспринимается как тяжеловесная классика, даже выдерживает включение в него ремарок из сегодняшних реалий, как то произнесение текста на манер прямого включения с места событий. Но это и разочаровывает. Отношение режиссера ко мне, зрителю, как к юному школьнику, пришедшему в театр за кратким пересказом программного произведения.
ea6add9e76e539946d6c8d803b63b339
Я всё же считаю себя более зрелым человеком. Мне не интересны банальные трюки, коими под завязку наполнен «Дубровский. Вслух». Меня раздражает эта примитивная нафталиновая клоунада (в прямом смысле: сцена с воровством леса в угодьях Дубровского троекуровскими мужиками решена с использованием свистков — крестьяне свистят вместо слов, воспроизводя ритмику речи; о поступке Владимира Дубровского рассказывает сам «убитый» медведь — ростовая кукла на самокате; в сцене ночевки во флигеле использован старый гэг-пантомима с открыванием многочисленных, в том числе кодовых, замков на двери), — такую даже в современном цирке не показывают.
Как можно требовать от зрителя доброжелательного взгляда, когда сам режиссер видит в зрителе незрелого подростка?
«Дубровский. Вслух» для меня неожиданно оказался театром формы. Не потому что важная роль в нем отдана пластике, боже упаси, этого нет и в помине. Но это тот театр формы, в котором нет содержания. Театр настолько увлекся идеей создания захватывающего зрелища, что напрочь забыл о многослойности, работе ума, рефлексии. Возможно (даже вероятно) ошибаюсь, но представляется, что у режиссера давным-давно накоплен «банк решений», апробированных на зрителе, хорошо принимаемых публикой, отшлифованных и неизменно выстреливающих, которыми Насиров и оперирует при создании спектаклей. Приемы эти универсальны, что позволяет «заказывать музыку» — выбирать пьесу для постановки принимающей стороне исходя из репертуарных потребностей. Нет ощущения, что спектакль уникален. Несколько лет назад в Томском Драмтеатре в рамках творческой лаборатории Тимур Насиров представлял эскиз спектакля «Сыроежки. Кораблекрушение», в котором артист А.Сидоров эффектно появлялся на сцене, спустившись с балкона по канату. Тогда только ленивый не отметил зрелищность момента и смелость артиста Сидорова. Эскиз так и не стал спектаклем, и такой зрелищный прием, казалось, канет в Лету. Ан-нет, спустя годы точно так же, по канату, Владимир Дубровский «прибывает из Петербурга» (прошу прощения за спойлер). И как в первом, так и во втором случаях какого-то скрытого смысла за этим не просматривается, просто эффектный трюк. В том эскизе к «Сыроежкам» была и очень красивая сцена с окатыванием Сидорова водой из ведер. Почему-то думается, что если бы пушкинский текст позволил, то в потоках воды мы бы лицезрели артистов Хрупина или Виниченко. Ну да не последний спектакль, сдается мне еще увидим (или уже кто-то где-то увидел).
4aab57f804c6873d4ec4b7f4be9e6249
Пожалуй, единственно красиво решенной сценой для меня оказалось исступленное безумство старшего Дубровского в зале суда с надеванием смирительной рубашки в вихре страниц судебного дела. И тут не обошлось без сходства с «Сыроежками», но черт возьми, это было очень гармонично. Правда, только до того момента, когда Андрея Гавриловича старая нянька начала кормить с ложечки.
Тут уже беда иной бесконечности — бесконечности атома: нет внимания к деталям. Ну не может агонизирующий человек, не проявляющий рефлексов, безучастный к окружающему миру так старательно есть с ложечки. Да у него каша должна вываливаться изо рта, это нянька должна засовывать кашу чуть не в горло, а не больной тянуться за ложкой. Такая казалось бы мизерная физиологическая неточность делает фальшивой всю мизансцену.
В целом, не чувствуется за представленным спектаклем поиска, движения, стремления познать бесконечность. Поиска, который и есть истинно творчество. Всё здесь давно найдено и исхожено, всё апробировано и испытано на людях, угрозы нет, и оттого уныло. Тимур Насиров — хороший режиссер. Был пять лет назад. И таким же остается, хорошим режиссером. И еще через пять лет, думается, будет таким же хорошим режиссером. Работает в одном и том же разминированном поле. Предположу, что особенно он нравится актерам, им с Насировым удобно и легко, по-дружески легко. Он не требует от артистов сверхнапряжения сил, не заставляет делать того, что они не понимают, актеры просто делают то, что хорошо умеют, позволяет труппе отдыхать.
9c029bf55bf70dea38215798c7018c75
Но ведь мне-то режиссер не друг, мы не знакомы. Для меня спектакль — презентация личности режиссера. Знаете, как у Сэлинджера, герой, рассуждая о литературе, говорит, что хорошие книги — те, после прочтения которых хочется позвонить автору. Для меня хорошие спектакли — те, после которых хочется выслушать режиссера, просто его послушать, его размышления на отстраненные темы и да, может быть, позвонить. После «Дубровского. Вслух» звонить не хочется. Не потому, что не о чем говорить, или не интересно — все люди интересны, — просто есть какая-то обида. Обида на то, что такие постановки развенчивают некий ореол вокруг таланта режиссера. Хочется сохранить священный трепет перед режиссерами как людьми, обладающими тайными знаниями, могущими то, что мне не доступно, способными влиять на среду, заворачивать пространство.
А «Дубровский. Вслух» представляет процесс становления спектакля как нечто будничное, повседневное, рутинное. Читая текст, артисты балагурят, не сказать хуже, — занимаются дуракавалянием. Это очень похоже на репетиции корпоративных капустников, которые мне доводилось готовить, — процесс всегда очень веселый. Но я знаю, что получается на выходе. Магия рушится. Режиссер низводится до простого организатора, а весь процесс не имеет никакого отношения к искусству. Определяющая роль отводится исполнителям, а значит, неточность, фальшь хотя бы одного из них уничтожает весь спектакль.
700bbb45f268f58713ba6154603d8428
Скажем, тот спектакль, который смотрела я, разрушил А.Виниченко. Разрушил тем, что, как предполагаю, играл, единственно точно следуя режиссерскому замыслу. Его существование на сцене было полностью подчинено идее воплощения процесса репетиции, читки пушкинского текста актерами. Он не был Троекуровым, непрерывно сохраняя невидимую стену между актером и его персонажем. Достаточно вспомнить момент в сцене судебного заседания, когда Кирила Петрович отнимает имение Дубровских, — Виниченко ставит макет имения на сцену и аккуратно обходит его. Да разве же самодур-Троекуров отказал бы себе в удовольствии раздавить макет сапогом? Вся судебная тяжба была затеяна им с целью унизить, растоптать соседа, а теперь он так бережно обращается с имуществом, столь дорогим для обидчика. Не по-троекуровски это. Зато так театрально. Забота о реквизите — действие как раз в духе артиста, разбирающего, примеряющего на себя заданный образ.
Тогда почему я пишу о разрушении спектакля? Потому что ансамбля не было. О, если бы и другие исполнители существовали в том же поле! Тогда бы и старательно съедаемая С.Хрупиным каша была бы уместна, и резкие перемены интонации О.Ульяновской. Но остальные «играют спектакль», а не себя самих, репетирующих роли. Они пытаются передать характеры своих персонажей, но не удается. Не может удаваться, потому как противоречит общей форме постановки.
Еще раз повторю, «Дубровский. Вслух» — театр формы, и форма эта подчеркнуто театральна, бутафорская, привычное «содержание» в виде актерского проживания, рефлексий ей чужеродно. Оттого и нет целостности образов, оттого и недоуменно пожимаешь плечами на вопросы, как случилось, что Владимир Дубровский стал разбойником, был ли он этаким Робином Гудом или мстителем, и кем он был для ушедших за ним крестьян. Я даже не могу решить, сочувствовать ли Маше или презирать как манерную дурочку? Более убедительными оказываются образы Шабашкина и Спицына, то есть заведомо карикатурные, поверхностные, без «судьбы».
5586e2d3f8d00b96378addcaecbaf5fb
При таком расщеплении, раздрае в актерском существовании спектакль не может стать и сугубо исполнительским, ценным актерскими работами, как это было с другим насировским спектаклем в ТЮЗе «Музыкой ночью». И это особенно странно, поскольку при упоминании фамилии режиссера первое, в чем не сомневаешься, — это плотно созданное проживание артистами жизней своих персонажей. Казалось, что и в этот раз Тимур Насиров был приглашен в театр в русле общей тенденции продвижения артистов. Объясню: на недавнем капустнике по случаю Дня театра сразу несколько номеров было посвящено переходу в Драмтеатр Евгения Казакова и принятии в труппу Северского ТДЮ Дениса Иванищева. И есть ощущение, что театры в отсутствие хороших режиссеров, способных более-менее регулярно выпускать спектакли, вызывающие зрительский интерес, пытаются создать «звезд» — артистов, на которых ходила бы публика. Когда-то так было с Бардашевым… на него ходили, даже если он играл в детском утреннике. ТЮЗ, похоже, также стремится обратить своих актеров в товар. Быть может, это благое дело, но пока не появится режиссер-Личность даже самые «звездные» артисты будут лишь ярче высвечивать театральную пошлость.
Не хочу продолжать. Всё ещё надеюсь, что появится кто-то, кому захочется позвонить.
P.S.Фотографии взяты на сайте ТЮЗа.