«Победители», реж. Д.Егоров

45394b8b0dab510ade1e2c00c9073076
… Война и мир. Возможно, в веке девятнадцатом, когда ведение войны еще подчинялось неким правилам этикета, визуальная красота армии еще не была обесценена необходимостью скрываться, таиться, само объявление войны было обставлено ритуалом, между войной и миром существовала четкая граница, две эти реальности соприкасались, плотно прижимались, вынуждая общество существовать по ту либо иную сторону. Но век двадцатый с его необъявленными войнами вдруг как-то раздвинул две локации, два состояния, образовав между ними пространство без определения, прослойку, стеклянный куб, подобный больничному изолятору, в который помещены небольные-нездоровые, условно зараженные, Зону обсервации.

В этой Зоне происходит действие спектакля «Победители». Визуально представленная как помещение-коробка с выбеленными стенами, разделяющее пустое пространство авансцены, сращенное со зрительным залом, и темноту в глубине сцены, видимую через вынесенную бомбовыми ударами часть белой стены, изначально прослойка вызывает тошнотворные ассоциации со стерильными больничными помещениями. Даже не так — это не больница, в которой есть лечащие врачи, есть надежда на исцеление, это мертвые, пропитанные формалином, помещения морга, это белый кафель помывочной, в которую загоняют холодными струями умалишенных, это мерзкая стерильность изолятора для передержки. К врачу люди идут добровольно, в эту Зону обсервации — только насилием, только обманом, только от безысходности.
9c3a2b6d2b245ea9a47c9f68a03c11e8
В разлом между войной и миром проваливаются в первом действии спектакля женщины, девчонки, уходившие на фронт в Великую Отечественную. Уходили на фронт, но оказались между, ни там и не здесь, нигде. В начале спектакля каждая из восьми девушек со своей, личной историей ступает на белые щиты Зоны с полосы авансцены, представляющей жизнь вне боевых действий, условно мирную жизнь. Ступает, чтобы сменить гражданское одеяние на военное обмундирование и шагнуть дальше, в зияющий провал в стене, за которым война, фронт, за которым иная реальность с ее собственными законами, известными и понятными. Но шагнуть не удается, не дают, не пускают. Женщине на войне не место. Женщина, биологически предназначенная для продолжения жизни, априори носитель бациллы мира. Для войны женщина — прокаженная, опасная, заразная — недаром в одном из эпизодов героиня рассказывает, как, пытаясь вынести раненного солдата с линии огня, заорала любимую песню и «всё смолкло и с нашей стороны и с немецкой… ни одной пули не просвистело». Для войны женщина опасна, как смертельный вирус, и фронт защищается от его проникновения. Женщины, шедшие на фронт, оказываются изолированными, отправленными на обсервацию, запертыми в стерильной комнате, откуда легко физически ступить обратно — достаточно перешагнуть линию между зоной и пространством авансцены, но невозможно психологически; но и уйти дальше, вглубь, в проём не получается.
98353aa24d42e242228e601dcbe4fed4
И всё же они воюют. Их война — это то, что проникает сквозь разлом в стене; это не та непроницаемая тьма, не горы горящей земли, не плотная удушающая дымовая завеса, не толпа двигающихся механически, как роботы, мужчин в одинаковых робах с одинаковыми лицами и пустыми взглядами, это не сознаваемый, а потому понятный и принимаемый Ад по ту сторону белой стены. Их война — это что-то вторичное, последующее, эховое — падающие на белый кафель тени, залетающие через разлом комья земли, тела, входящие в границы Зоны, чтобы упасть и быть зашитыми в холщовые мешки… Но разве меньше от этого их война? Нет, их горящая земля так же чернит их лица, саперные лопатки в их руках даже страшнее, чем большие лопаты у мужских фигур по ту сторону стены, а перетаскиваемые ими в ритме конвейера человеческие тела разве легче разобранного пианино — символа мирной жизни, вынесенного солдатами в начале спектакля? Их война — она та же, только больнее, жестче, потому что на фоне стерильных стен. Потому что не спрятаться во тьме, не раствориться в черном дыму, не слиться с механически шагающей толпой. Каждая из них на виду, каждая под наблюдением. Мужчины по ту сторону пролома — герои, само их нахождение там, в аду, дает им право действовать без оправданий, они свободны от доказательства чистоты мотивов. Женщины белой зоны обязаны драться за это право, остервенело саперными лопатками рвать мешки с землей, умываться черными комьями, доказывая, что их кожа столь же груба, а их лица — не фарфоровый глянец, с которого легко слетает засохшая грязь. В белизне стен под лучами прожекторов женщины обязаны даже в аду гордо держать спину, хранить внутреннюю чистоту, соблюдать императивы той, мирной жизни. Медицинский изолятор: пока не установлено заражен ты или здоров, ты не имеешь права на блага, даже самые ничтожные, которые даются на той или иной стороне. Лишен общения и лишен сочувствия. Изгой.
3a0d9684f1b34ebcbb3bb4f2aa00b055
В финале первого действия женщины проходят обряд очищения — всё в той же комнате с белыми стенами, правда, теперь уже с черным от фронтовой грязи полом, девушки под струями воды пытаются смыть с себя следы войны, сменить гимнастерки на легкие платьица, а кирзовые сапоги на лаковые туфельки. И страшно то, что эту дезинфекцию должны пройти только женщины, мужчины в это же время вправе шагнуть на территорию мирной жизни в военной форме, дымя папиросой, а въевшаяся в кожу грязь только придает мужественности и значимости. А дальше… Дальше антракт, во время которого снова женщины должны очистить сценическое пространство под доносящиеся рассказы тех самых девушек-героинь о жизни после войны, где их заклеймили солдатскими подстилками. Потому что нельзя быть между войной и миром. Угодившие в расщелину не могут быть героями…
8ef7b229cd7b767a76112f61174c24ce
Второе действие — о другой войне, афганской. Здесь иначе — нет мужчин, нет женщин, нет войны. Ее нет. Ее невозможно увидеть, вглядываясь из зрительного зала в зияющий пролом. Если в первом действии там, за стеной, по ту сторону Зоны непрерывно двигалось, смешивалось, рвалось нечто — дым, земля, человеческие тела, то теперь там тишина, там никого, там снова старое доброе пианино. Там, где герои спектакля — участники афганской войны — видели фронт, для зрителей — темная комната, покойная и недвижимая. Не существовало войны в Афганистане для страны, завороженно внимающей льющимся сверху, наполненным оптимизмом и радостной гордостью за Родину, мелодиям и ритмам отечественной эстрады и пропагандистским киножурналам. Ребята, попавшие, загнанные обманом на невидимую войну, как те женщины Великой Отечественной, пропадают из мирной реальности авансцены и зрительного зала в никуда, в чистилище, в отстойник. Но больше — они лишены даже права умыться черной горящей землей, стерильность Зоны здесь тщательно поддерживается официальной версией государства. Каждый из них рассказывает свою историю войны, но в тишине их рассказы остаются пустыми разговорами, не подкрепленными фактами, доказательствами. Один за другим они ступают на ярко освещенное пространство белой комнаты, будто на допрос, дают показания — «я воевал! я сражался!», но каждый раз некий невидимый дознаватель будто задает этот страшный вопрос: «А где доказательства?», и они вглядываются в разлом, надеясь хоть на мельчайшее движение там, тщетно. Они, эти герои, и уходят каждый в тот разлом, зная, что без доказательств места на авансцене им нет. Кого-то из них уже нет в живых, но и тогда Зона требует подозреваемых — оправдываться, доказывать обязаны вдовы и матери погибших. И снова на фоне злорадствующей тишины в проеме…
249eb5e51dba6918961a291302ae7ae9
И как же правильно, идеально точно действует режиссер спектакля — он, отчетливо присутствующий, дирижирующий, управляющий первым действием, исчезает во втором. Истории фронтовых женщин звучат под аккомпанемент с жестким ритмом, под четкие удары маршей. Перемещения девушек-героинь в пространстве Зоны строго заданы, их расстановка отмечена точками в углах геометрических фигур. Границы во всем, руководство всем. Но после антракта действие будто продолжается по инерции, оно просто не может мгновенно остановиться разогнанное до крейсерских скоростей. И так оно и было — в афганскую войну страна «вкатилась» неуправляемо, раскочегаренная в Великую Отечественную, в угаре, не соображающая, куда и зачем летит… Не война — тормозной путь: шофер осознает, что поездка закончилась, но колеса вертятся и машина движется, не зная, что дороги уже нет.
466874dff565e371bf2123b679082ee0
Каждый из афганцев рассказывает свою историю в одиночку. Они и были по-одиночке. Женщины Великой Отечественной — это общность, вместе они ступают на белую площадку Зоны, голоса их сливаются в единый хор, в сознании людей они остаются как цельное множество, как единый многоликий организм. Не так с афганцами. Нет в головах живущих после них такого понятия, как воины Афганистана. Есть организации, общества инвалидов афганской войны, но это искусственные объединения, которые требуют членства. А по сути — есть отдельные афганцы, которые знают, что должны быть связаны общей идеей, общей войной, но лишенные ее. Их сделали не сообществом, а соучастниками. Их истории похожи, но каждая звучит соло, или не звучит вообще. Их Зона обсервации — это одиночные камеры. Их намеренно разделили, будто опасаясь сговора — пока каждый из них не знает о показаниях другого, их ослабляет подозрительность, и они бессильны. Это физически ощущаемое состояние потерянности.
ed986add15319b97d47ff99db7073ff1
Бесконечно благодарна режиссеру за финал спектакля — один из воинов Афганистана твердо ступает с белого щита Зоны в пространство авансцены. Этот шаг, подкрепленный рассказом о принятии войны, о всецелом и безоговорочном принятии себя как участника войны, как героя войны, несмотря на тотальное недоверие в обществе, разъедающие голоса официальных лиц, навязывание неуверенности, шатания, — справедливость в ее кристальном виде. Это победа.
P.S. Фотографии взяты на сайте ТЮЗа.

«Победители», реж. Д.Егоров: Один комментарий

  1. Отзыв писался вчера, тогда была уверена, что спектакль — единственный и безоговорочный претендент на «Маску» в номинациях «Лучшая режиссура» и «Лучший спектакль». Но теперь уже знаю, что не случилось. Вчерашнее награждение лауреатов прошло под девизом: «люди, которых никто не знает, наградили спектакли, которые никто не смотрит». Если еще не в курсе, триумфатором «фестиваля» стал Северский музыкальный театр (номинации «Комедийный эпизод», «Лучшая мужская и женская роль», «За музыкальную культуру», «Лучшая работа режиссера»). Приз за лучший спектакль был вручен театру «Скоморох» за детский (!) спектакль «Сказка о рыбаке и рыбке».
    Обидно. Работа Егорова в «Победителях» — необыкновенно скрупулезная и изящная. Но еще более обидно за Всеволода Трунова. Для меня нет других претендентов на «Лучшую мужскую роль второго плана». Его воплощение образа инвалида-афганца — это высшее мастерство! До сих пор не укладывается в сознании, как сверхъестественно им был показан феномен компенсации. Потерю зрения его героем Трунов компенсировал безупречной точностью интонации, звучанием его речи, каждый звук, каждая пауза звучали ровно столько миллисекунд, сколько требовалось для отображения ставшего идеальным слуха персонажа-инвалида. Я не понимаю, как это сделано, а потому преклоняюсь перед магией.

Комментарии запрещены.